поднял голову.
И я увидела глаза.
Господи.
Эти глаза.
Не его глаза.
Как будто внутри него больше не было никого.
— Нет-нет-нет, Рома, — прошептала я, но слова гасли, как искры на снегу.
Он поднялся. Шатко, будто ноги не слушались. И прошел мимо.
Мимо меня, будто я была мебелью, мусором, чужой.
— Подожди, стой! — я бросилась к нему, встала у двери. Сердце дергалось. — Не смей!
Он попытался обойти.
Я хватала его за руки, за свитер на груди, за плечи, рукава — хоть за что-нибудь, лишь бы уцепиться.
Он даже рук не поднял.
— Уйди, — голос был сиплый. Ломкий. Не его. Говорил куда-то в пространство.
— Не уйду.
— Я сказал — уйди!
— Нет!
Он не просил. Не орал. Он просто взял и оттолкнул меня.
Я отлетела, но быстро вернулась к нему. Уперлась руками в его грудь. Он сдернул мои руки и попытался отшвырнуть снова.
— Я не выпущу тебя! — выдохнула я, захлебываясь словами, воздухом, слезами. — Если надо — подеремся!
Он отодвинул меня, шагнул к двери. Я рванула к нему, повисла на нем, как собака, вцепившись в рукав, — и нас обоих снесло к стене.
Мы не удержались и рухнули на пол.
Он задыхался. У него глаза были как у загнанного пса: бездомные, дикие, опасные. Мы катались по полу, он пытался оторвать меня от себя, а я рыдала, визжала, ногтями раздирала ткань, кожу. Я не отпущу его, ни за что!
Он стряхнул меня грубо, без слов. Поднялся. Я снова бросилась к нему, как безумная, стала хвататься за одежду, царапать сквозь рыдания, как животное.
— Пожалуйста, — вопила я, хрипя, — пожалуйста, не уходи! Даже если ты теперь меня ненавидишь! Только не уходи!
Он мотал головой, как сумасшедший. Кулаки дрожали. Он отторгал меня.
Он уже все решил.
Я стояла на коленях, обнимая его ноги, прилипая к нему всей собой, словно если держать крепче, останется.
Руки тряслись. Мокрое лицо упиралось в грубую джинсу.
А он все стоял.
Стоял как вкопанный. Пульсировал яростью.
— Хочешь ударить? Ударь, — я подняла лицо.
— Уйди, сказал.
— Я тебя умоляю! Не уходи!
Он вдруг наклонился, резко, почти упал рядом, схватил меня за затылок, прижал лоб к моему виску.
Горячее дыхание обжигало ухо.
— Я… не знаю, как тебя любить… — прошептал он так, будто рвал себе глотку. Пальцы цепляли волосы, собирая в тугой кулак. — Не знаю…
— Останься… — я беззвучно умоляла одними губами.
Он схватил меня за челюсть. Его пальцы впились в кожу так, что стало больно, но страшнее было другое — взгляд. Чужой. Дикий. Глаза воспаленные, губы подрагивали, будто внутри него кто-то бился, не давая вырваться словам.
— Ромашка… — я только выдохнула, чувствуя, как он содрогается всем телом. Внутри шла кровопролитная борьба за меня. Он пытался избавиться. Он пытался меня уничтожить. — Не надо, не надо…
Он качнул головой, будто пытался стряхнуть с себя что-то, сжал мое лицо сильнее, зубы скрипнули, и голос, низкий, хриплый, чужой, прорезал воздух надо мной, как гром:
— Я… не останусь… со шлюхой.
Фраза ударила сильнее, чем если бы он размахнулся и врезал мне кулаком.
На миг его взгляд дрогнул, что-то родное мелькнуло в глазах, будто он сам услышал сказанное и испугался.
Но уже было поздно.
Он резко отпустил меня, опрокинув на пол, словно боялся, что если будет касаться дольше, рухнет рядом.
Он стоял надо мной тяжело дыша.
Молча.
Судя по глазам, его уже не было. Он ушел еще до того, как произнес это.
Сделал шаг к двери. Пошатнулся.
На мгновение остановился, ладонь коснулась дверного косяка, плечи дернулись, будто он собирался обернуться.
Но он не обернулся.
Просто выдохнул с каким-то звериным стоном и вышел.
Дверь захлопнулась. Глухо.
Эхо прокатилось по квартире и стихло, как будто вместе с ним ушел воздух.
А я осталась на полу.
Пустая, как вывернутый наизнанку карман.
Выпотрошенная.
Не знаю, сколько я просидела так.
Меня не раз называли шлюхой.
Но впервые меня это задело. Его голосом. Из его рта. Приправленное презрением в его глазах.
Я. Его. Потеряла.
Конец.
Я не должна была допустить такого. Но не смогла предотвратить катастрофу.
Он прав, что ушел. Прав, что не стерпел мою грязь. Так мне и надо.
Я стояла перед ним на коленях. Я умоляла. Унижалась.
Но это было ничем в сравнении с болью, что он мне оставил.
Я медленно повернулась на бок. Ладони дрожали, пальцы не слушались. Я поднялась на колени. Сил не было встать. Я просто поползла, не думая куда, лишь бы уйти с этого места, где еще пахло им.
Я не помню, как добралась до кровати.
Наверное, ползком.
Наверное, на саднящих коленях.
Наверное, с дурацкой мыслью, что он еще вернется, схватит меня за волосы, притянет обратно и скажет, что «все херня». Что не сможет без меня.
Я провалилась в матрас, как в бездну. Одеяло не спасало от холода: он сидел глубже, в костях. Одежда прилипла к телу. Грудь разрывалась от рыданий, но слез уже не было, глаза будто выжгло изнутри. Дыхание сбивалось, тело сжималось судорогой, словно меня выворачивали наизнанку.
Никто не слышал, как я задыхалась. Никто не пришел. И вдруг стало по-настоящему страшно: больше и не придет. Я останусь здесь, расползусь по мятым простыням, как растаявший лед, пока солнце не испарит меня.
Я смотрела в потолок и думала, как странно: все кончено, а он все еще внутри меня, жестокий, резкий, любимый до обморока. Постель пахла им. Я тоже. И хотелось выцарапать себя изнутри, чтобы перестать это чувствовать.
Пошла в ванную. Села на пол в душе. Включила воду погорячее.
Обняла себя за плечи и раскачивалась, как ребенок.
Его последний презрительный жесткий взгляд стоял перед глазами.
Я пыталась вспоминать хорошее.
Как мы дурачились, как дети. Как он вжимал меня в себя. Как ворчал, когда я оставляла его одного в постели. Как напевал что-то себе под нос. Но даже эти воспоминания оборачивались против меня, болели. Я задыхалась от них. Как от дыма.
Я вышла, побрела в спальню, оставляя мокрые следы на полу. Легла обратно в постель. А потом…
Все-таки наступило утро.
Без него.
Я долго смотрела на экран телефона.
«Мама».
Номер, который не набирала целую вечность.
Пальцы дрожали.
Сердце стучало аж в горле.
Я не знала, зачем звоню. Просто… не могла больше одна. Хотела хоть кого-то. Кого-то еще кроме меня самой. Я так устала от себя. До тошноты.
Гудки. Один. Два. На третьем щелчок.
— Алло? — знакомый голос.
Тот самый.
