Сухой. Всегда немного уставший. Всегда будто в спешке.
Я зажмурилась. Тело вздрогнуло от того, что этот звук все еще значил для меня.
Я молчала.
Потом, почти шепотом:
— Это я.
— О, — пауза, — Варюш, привет. Давно не звонила.
На заднем фоне детский визг. Смех. Кто-то что-то уронил.
— Тим, не трогай это, я сказала! — мама отдернула брата и снова вернулась к трубке: — Прости, у нас тут… ты понимаешь. Дурдом.
— Я… просто… — я сглотнула. — Просто хотела поговорить. Есть минутка?
— Да-да, говори, я слушаю, — быстро, будто торопилась, будто мне дали шестьдесят секунд на исповедь. — Как ты там?
— Не знаю. — Слезы подступали к горлу. — Я просто… я устала. Очень. Хотела тебя услышать.
Тишина длилась секунду, может две.
— Ты у меня сильная, со всем справишься.
— Мам… — сорвалось у меня, как крик изнутри, но вслух вышло шепотом.
Снова на фоне раздался плач. Топот.
— Даня, да не трогай брата, ты слышишь? Варюшка, прости. Им что-то вечно надо.
— Ничего, — я пробормотала, но уже все чувствовала. — Слушай…
Меня перебили:
— Как твой цветочный магазин?
Я сглотнула.
— Да, нормально, — протянула рассеянно свою привычную ложь.
— Умница, — коротко ответила она, будто похвалила чужого ребенка. — Ты у меня девчонка пробивная, смышленая. Я всегда знала: ты уж точно не пропадешь.
Больно кольнуло в грудь. Тишина. Я ждала. Хотя бы еще один вопрос. Но ее голос все больше уходил в фон, к чужим детским голосам, к чужой жизни.
Я прошептала:
— Мам…
— Слушай, давай я тебе потом перезвоню? Дома безумие, честно. Близнецы на больничном, с ума сходят сегодня. Даниил! Да положи ты эту вилку!
— Я просто…
— Я правда рада, что ты позвонила, ты молодец. Держись там, Варюш, звони почаще! Обнимаю.
Щелчок.
Гудки.
И тишина.
Я смотрела на экран, и горло сжало так, что не вдохнуть. Она сказала «обнимаю», но в этой дежурной фразе не было ни капли тепла для меня. Словно я позвонила чужой женщине.
Стыд накрыл меня горячей волной, за то, что позволила себе слабость и позвонила, за то, что нуждалась снова, хотя зареклась, за то, что у нее теперь другая жизнь, где нет места моей боли.
Я будто подглядывала в чужое окно, потому что думала, что оно мое…
Я шла по знакомой дороге в знакомый двор.
Дом из детства. Лифт с облупленной кнопкой. Коридор, пахнущий нагаром и хлоркой. Все было привычно до рвоты.
Я не звонила, просто открыла ключом, который почему-то все еще у меня был.
Тошнотворный запах ударил в лицо.
Сырая вонь перегара, мусора, плесени и чего-то тухлого. Пахло разложением, не тел, но жизни.
Старый диван промят. Под ним пустые бутылки, пакеты, окурки, обертки.
Он спал на животе, вперившись лицом в заляпанную подушку.
А я видела другого: того, кто когда-то носил меня на плечах. Я цеплялась за его воротник, а он пах бензином и мятными сигаретами, не кисло-гнилым перегаром. Мы бежали по этим же дворам, он смеялся и подбрасывал меня к небу. Так высоко, что казалось, я лечу. Ветер свистел в ушах, а папины руки всегда ловили, крепко, надежно.
У меня не стало этих рук уже давно. Остались только чужие, дрожащие, грязные пальцы, свисающие с края дивана.
Я открыла окна. Стала убираться, как сумасшедшая. Нервно, лихорадочно.
Это не помогало. Ни этой уничтоженной квартире, ни моей менталке.
Он все еще спал.
Я ушла в ближайший магазин. Купила продукты.
Вернулась и приготовила суп.
Села рядом с тарелкой.
— Пап, вставай. Тебе нужно поесть.
Он мычал. Зашевелился. Потом сел. Помятое, перекошенное лицо. Глаза как у мертвеца, в тумане. Чужие совсем, надо же.
— Чего приперлась? — пробормотал он, тяжело дыша.
— Ты опять за старое? — я поморщилась. — Так нельзя жить…
Он усмехнулся криво. Та же усмешка, что когда-то подбадривала меня перед первым школьным концертом.
Только теперь в ней не осталось ничего теплого и родного.
— Деньги есть? — гаркнул хрипло.
— Давай ты поешь сначала…
— Деньги, сука, есть или нет?! — резко вскочил, опрокинув тарелку. Схватил с кресла мою сумку. Я подорвалась и пыталась ее вырвать.
— Что ты делаешь?!
— Ты такая же, как твоя мать, — зашипел он. — Вечно со своей жалостью! Подачки, да?! Принесла мне крошки, чтобы совесть у тебя чистая была? Сами в шоколаде, пока я в дерьме! Да пошла ты!
Он рванул сумку.
Мы сцепились. Он толкнул меня плечом — я отлетела к стене и не удержалась на ногах. Сползла на пол. На секунду мир поплыл, и вдруг мне снова девять: я сидела в углу этой же комнаты, в обнимку с потрепанным зайцем, слушала, как мама с папой ругались. Потом — хлопок двери, мамин крик. Я побежала в прихожую и увидела папу, уходящего в зимнюю ночь без шапки.
Я кричала, плакала, тащила его за рукав: «Папочка, не уходи».
А он тогда наклонился, поцеловал меня в макушку и пообещал: «Скоро вернусь, солнышко, только ты не плачь».
И я не плакала. Часами сидела у окна, дожидалась силуэта на улице, но он так и не вернулся в тот вечер. Больше никогда не вернулся.
А я больше никого никогда не ждала.
Он распахнул дверь, даже не обернулся. Пнул пакет с фруктами на ходу.
— Тварь, — бросил он напоследок и ушел.
Я осталась на полу. Руки дрожали. И я вдруг поняла: я все еще была той девочкой у окна. Только теперь знала точно: никто не возвращается.
Я шла обратно будто в тумане.
Ноги ватные, лицо опухло от слез, я даже не помнила, когда они начались. Дворы были пусты. Ветер шевелил волосы, как чужие руки, и я вздрагивала.
Опустилась на холодную железную скамейку в сквере, кутаясь в шарф. Воздух был резкий, кусал за щеки, ветер гонял сухой снег вдоль тротуара. Я не чувствовала пальцев в тонких перчатках, но сидела неподвижно, втянув плечи: усталость придавила.
— Девушка… — рядом остановилась женщина с коляской, в очках, запотевших от мороза. Щеки у нее были красные. — Присмотрите минутку? В аптеке ступеньки, не подняться с малышом.
Я машинально кивнула. Она благодарно улыбнулась и, шаркая сапогами по утоптанному снегу, поспешила прочь.
Я осталась одна с коляской. Белая ткань ее была усыпана снежинками. Я наклонилась и заглянула внутрь.
Малыш в теплом комбинезоне, с пухлыми щечками и крохотными варежками лежал закутанный в мягкий плед. Губы были влажные, а черные глаза блестели, как угольки. Он захихикал, звонко и искренне, и на миг мороз перестал ощущаться. Сердце стукнуло так больно, будто сжалось в кулак. Черные глаза, яркие, блестящие. Он смеялся, размахивая
