мальчишка!
— Янка… не ори, — я кивнул подбородком на дверь в кухню, где мать хлопала кастрюлями.
Она шагнула ближе.
— А пусть услышит! Пусть узнает, какой ты на самом деле! — в ее глазах задрожали слезы.
Я опустил голову и горько кивал.
— Ну почему ты так со мной?
— Я не могу больше. — Я поднял взгляд. И это был не я — в зеркале ее глаз был кто-то чужой, иссохший, злой.
Она застыла. Как будто я ударил.
— Все, не видишь? — я развел руки в стороны. — Со мной покончено.
— Ты из-за нее совсем больной стал. Жестокий. Отстраненный. Я совсем не знаю тебя.
— Не знаешь, — кивнул. — Я тебе не понравлюсь.
— Прекрати, — она подалась вперед, хватая меня за руки. — Ты пугаешь меня… Ты не такой, ты самый добрый. Самый нежный! Ты хороший человек! А сейчас… кто ты вообще?!
Я опустил глаза.
— Кусок дерьма. И муж из меня дерьмовый будет.
— Будет ли? — ее голос сорвался в нервный смешок.
— Не будет. Больше ничего уже не будет.
— Закончилось, все? — ее губы дернулись в какой-то ядовитой улыбке.
— Я закончился. И я не могу это исправить, — покачал головой. — Тебе без меня лучше будет. Сейчас это звучит как тупая отмазка, но ты поймешь потом. Счастливая будешь, вот увидишь.
— Ты что, собираешься все бросить? Меня бросить? — глаза наполнились слезами. — Вот так? Сейчас? Ты мне нужен, слышишь?! Только ты!
Слова прожгли меня. Но изменить ничего не могли.
— Ян… — я выдохнул.
— Нет-нет-нет! Молчи!
Она тряхнула меня за плечи.
— Вернись, пусть мой Ромка вернется! Этот не мой, не мой! — она глотала слезы.
Я взял ее ладони и с чувством сжал.
— Прости меня, я перед тобой очень виноват.
— Ты… ты ее что, любишь?
Я молча держал ее руки.
— Ты же меня любишь, а так не бывает! — замотала головой, разбрызгивая по щекам слезы.
— Возвращайся домой. Я твоим другом был всегда, им и останусь. Но жениться лучше не будем, Янка.
Она застыла. Лицо побелело, губы дрогнули, как будто я ударил.
— Господи, — она выплюнула нервный смешок, — ну за что эта девка появилась в нашей жизни?!
Она растерянно осмотрелась по сторонам, будто искала ответ на свой вопрос.
— Посмотри, что она сделала с тобой. Со мной, — она смахнула слезы. — Из-за нее чуть убийцей не стала! — она вскрикнула и осеклась, глянув на дверь. — Я спать не могу…
Она помолчала, всхлипывая.
— Ты не поймешь, каково это, когда твой родной запах смешивается с чужим, — она поморщилась. Я поднял на нее глаза. Все еще помнил незнакомый одеколон на дрожащих руках, что хватали меня за лицо в квартире на восемнадцатом этаже. Тошнотворный. — Хуже этого не бывает.
Ее лицо исказилось. Я перестал его узнавать. Она потянула кольцо с безымянного пальца. Я отчаянно перехватил ее руку, стиснул.
— Пожалуйста, оставь, пусть у тебя будет.
Я чувствовал себя ублюдком, это чувство как кислота прожигало нутро.
Она вытащила кисть.
— Ты с ней не будешь все равно.
И тихо ушла.
Из комнаты. Из квартиры. Из моей жизни…
Дни слиплись в один вязкий ком. Я метался по мастерской, как пес на цепи. Не мог найти места. Иногда сутками валялся дома на полу, будто из меня вынули кости. В темноте. Не жрал. Не мылся. Не двигался. Лежал, вглядывался в трещину на потолке. Поломанный, заржавевший.
Елки-клапаны, казалось, даже кровь застаивалась в венах, густая, липкая, как отработанное масло. Тело выламывало, будто через него пропускали ток, пальцы сводило судорогой, и я цеплялся за пустоту, как будто хватал ее за горло.
Сны сносили крышу: то она была рядом, теплая, хохотала, пахла кожей и потом; то исчезала, таяла у меня в руках, оставляя на ладонях холодный конденсат. Просыпался с хриплым криком, мокрый от кислой вонючей испарины, с трясущимися руками, как наркоман без дозы.
Сидел на полу, обхватив голову, и думал, что развалился на гайки.
Плевать было, кто что скажет, я был зависимым от нее до боли в ребрах.
Я ее сегодня ненавидел. Упорно. Отбито. До дрожи в кистях. До хруста в челюсти. До рвоты. Так же завтра и любил. Разрываясь.
Я горел. Желчью, яростью, отвращением.
Нежностью, тоской, влечением.
Она терзала. Ерзала внутри меня. Пеклась. Царапалась. Выть хотелось без нее.
Я хотел ее всю. Хотел видеть ее злые глаза. Нюхать горячую пульсирующую шею. Я хотел вернуться в ее ненависть.
Это была уже не любовь. Это была ломка.
С ней было по-настоящему. Реальное. Грязное. Живое. Теперь же все было как в аквариуме без воды: бьешься в стенки, а дышать все равно нечем.
Ермолаев снился по ночам.
Как выбрался из ее постели, началось снова.
Потные бредни каждую ночь. Просыпался пуганный с расширенными зрачками и бешеным сердцем.
От звука приближающихся сирен впадал в ступор каждый раз.
Порой ловил взгляд мента на улице, и сердце пиналось так, что ребра болели.
Мне казалось, что вот-вот все: сдадут, найдут, поймают.
И я шел домой, закрывался в ванной, упирался лбом в холодный кафель и говорил себе:
— Ну и чего ты стоишь? Иди. Сдайся. Сдохни честно.
Все равно просрал свою жизнь.
Но не шел. Трусил.
Да и было жалко мать. Такого дерьма хлебнет.
Я выдернулся из сна, будто кто-то пнул под ребра ломом. Грудь скрутило так, что воздух вышел из легких со свистом.
Кожа липла к простыне, я тонул в собственном поту. Тело было тяжелое, как приваренное к дивану. Пахло кислой тоской.
Потолок плясал в глазах, серый, чужой, давящий. Я вцепился в мокрую простыню так, что костяшки побелели, и ощутил, что пальцы дрожат, как у наркомана.
Внутри что-то ухнуло. Я будто летел вниз головой в шахту лифта.
— Сука… — выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Сука, Варя…
Кулаки уперлись в диван. Зажало спину судорогой, мышцы задергались, как от электрошока. Казалось, что тело вот-вот взорвется изнутри и разлетиться на сраные ошметки.
Я сорвался с дивана. В ванной сдернул кран, ледяная вода хлестала по коже, но не остужала. Вода смывала липкий пот, но не вымывала ее из головы. Лицо горело, будто меня ткнули носом в костер.
Я выдернул с полки футболку, натягивал ее на мокрое тело и уже бежал вниз по лестнице. Ноги ватные, но я летел, перепрыгивая через ступеньки. Сердце било по ребрам.
С мокрой башкой я вырвался из подъезда.
Похуй. Пусть гонит взашей. Пусть дерется. Царапается. Пусть обзывается. Орет. Пусть не прощает…
Я не хочу без нее.
Я стоял у ее двери как придурок. В сырой футболке, с замерзшими
