пальцами, с промокшими ботинками. Смотрел на этот сраный звонок.
Пальцы слипались от пота, хотя руки были ледяные. Я не нажимал.
Ссал, да.
Я зажмурился. Перед глазами снова мелькнуло ее дикое лицо. Как она стояла передо мной на коленях. Как цеплялась за меня. Как выла. Я слышал скрип ее ногтей о джинсовые штанины. И ее отчаянный плач…
И вот теперь стоял как гребаный пес под дверью. Не зная, примет ли обратно.
Гаечный ключ мне в глотку…
Я все-таки нажал.
Раз.
Два.
Тишина.
Вдохнул медленно. Выдохнул будто на дыбе.
А если она снова исчезнет? Насовсем?
Я дернулся и забарабанил кулаками по двери.
— Варя! Варя! Блядь, Варя!
Сердце пиналось как бешеное. Словно почувствовало ее за дверью.
Шаги. Щелчок.
Дверь дернулась. Скрипнула. И открылась.
Она стояла босая, в светлой футболке до середины бедра, с растрепанными волосами, с кругами под глазами. Моя футболка? Или нет? Какая, к черту, разница, если я смотрю на нее и не могу дышать. Как будто вот здесь, на пороге, остановилась вся моя гребаная жизнь.
Она подняла на меня глаза — и все.
Меня скрутило. До кончиков пальцев. До пищевода. До последнего захлебнувшегося в груди вдоха.
Вот она.
Вся моя тоска. Вся моя вина. Моя ненависть и моя любовь.
Варька.
Эти мои чертовы васильковые глаза…
Голые, уставшие, беззащитные.
В них был и страх.
И усталость.
И боль.
И что-то, что разбило меня к чертовой матери.
Тоска хрустела между нами, как лед под ногами. Воздух был густой, будто липкий мед, в котором кто-то утопил все наши слова.
Я не знал, как начать. Что сказать. Чем заглушить все внутри, что шевелилось и выло.
— Привет, — выдавил я. Голос треснул пополам. Глотка тесная стала.
Она молчала. Смотрела на меня. Я не понимал, о чем она думает. Прогонит теперь осла…
Я не дотрагивался. Не имел права. Просто смотрел.
— Я…
Я сделал шаг вперед.
Она не отступила. Стояла, как вкопанная. И только слезы катились. Медленно. Беззвучно.
Слова застряли, будто гвоздь в горле. Я втянул воздух, опустил голову.
— Я сдох без тебя.
Она стояла. Дышала. Не сводила с меня глаз.
Я чувствовал, как в груди что-то надорвалось. Треснуло по швам.
— Я, блядь, сдох без тебя, слышишь? — выдрал из самой груди — и задохнулся. Подавился воздухом, слезами, соплями.
Я пытался сглотнуть их и свой колючий кадык.
— Варька…
Ее губы дрогнули. Щеки вспыхнули.
— Прости меня, родная.
Ее лицо вдруг дернулось, словно я влепил ей пощечину. Я сглотнул. Вспомнил первый раз, когда целовались по дурости.
— Скажи, что мудак. Что ненавидишь. Дерись. Ори. Расцарапай глотку. Да хоть перегрызи, я слова не скажу. Не гони только. Не гони, я больше не могу…
Она сделала шаг ко мне.
И все внутри меня затрещало.
Я видел: она тоже больше не выдерживала.
Двое. Потерянные. Изрезанные. Уставшие до невозможности.
Но все еще отчаянно тянущиеся друг к другу.
Я взял ее холодные ладони и приложил к своим щекам. Горячо. Нежно.
Я дома…
Вжимал пальцы в кожу, чтобы чувствовать ее. Чтоб она меня почувствовала тоже.
По ее щекам рухнули тяжелые капли.
Такие же потекли по моей носоглотке.
Только бы я не потерял ее насовсем, только бы смог выпросить прощение.
Потому что иначе — конец.
Я рухнул перед ней на колени, обхватил дрожащие голые ноги. Пол под ними был ледяной, жесткий, будто специально хотел вдавить мою вину глубже в кости. Я был виноват до чертей. То мерзкое слово до сих пор жгло язык. Я услышал собственные всхлипы, такие, что стыдно было бы любому мужику. Я стискивал ее руками и плакал, как сопливый ребенок. Уткнулся лицом в живот и задыхался от ее теплого знакомого запаха и сраного стыда, пока она обнимала мою голову.
Мы стояли на пороге, сломанные, перепачканные болью, прижавшись друг к другу как два утопленника, выброшенные одной волной.
Эпизод 39. Я тебя за всех любить буду!
Варя
Я вцепилась в него так, будто от этого зависела моя жизнь. Может, так оно и было. Я прижимала его лицо к своему телу. Давила на затылок жадно, как безумная. Утопала в нем пальцами.
Он был горячий. Настоящий. Здесь.
Я без него голодала.
Мерзла.
И он пришел.
Я больше не хотела его отпускать.
Эгоистично. Капризно.
Вот бы так можно было…
Он поднялся с пола, подхватил меня на руки, как ребенка, понес в комнату. Я обвила его ногами, прижалась, будто хотела врасти в него. Он был в куртке, в ботинках, пах улицей, ветром, собой. А я в одной футболке, голая под ней, голая перед ним, обесточенная. Кожа липла к ткани, а сердце дергалось.
Он сел на диван и притянул меня к груди. И я легла на него, как кошка, вжавшись лбом в его шею. Он гладил мне волосы, лицо, укачивал, шептал что-то невнятное. И с каждым шорохом его пальцев по моей коже шли волны мурашек. И боли.
— Прорвемся, Барбариска, — терся губами о макушку. — Все будет. Без дерьма будет.
Он говорил и говорил, тепло, надрывно, будто молитву читал, будто заговаривал нас на счастье, которого не будет. Его руки терялись в волосах, сердце стучало гулко, отчаянно. Он был моим якорем, и при этом сам тонул.
А я не отвечала. Потому что не могла. Слова упирались в горло, и только слезы катились, медленно, беззвучно. Горько, как яд. Я тихо всхлипывала, и каждый мой вдох будто резал его изнутри. Он дышал шумно, глубоко, как зверь, загнанный, но решивший жить. Я держалась за него, вжималась в грудь, цеплялась пальцами за ткань куртки, и чувствовала, как умираю.
Он обнимал ладонями мои щеки, целуя их. Рисовал будущее, где были мы. Где он просыпается рядом, гладит мои лопатки, варит кофе. Где мы смеемся, спорим о сериалах, обнимаемся на кухне среди крошек.
Где он дома. Где я не одна.
Я лежала на нем, слушала, как его сердце грохочет в груди, и чувствовала, как оно давит, будто мы оба в одной тесной клетке. Каждая его ласка была как новая ссадина.
Внутри не было крика, только тихий, вязкий ужас: я задыхаюсь.
Мне казалось, что мы тонем в этой любви, цепляясь друг за друга под водой. Он жадно держал меня, я вонзалась в него ногтями, а над нами уже захлопнулась поверхность. Мы махали руками, пытаясь спастись, но чем сильнее держались друг за друга, тем глубже тянуло вниз.
Грудь сжимало
