ручками, и я видела в этом смехе… Рому. Того мальчишку из автомастерской, с таким же взглядом, как у этого младенца, только взрослым и измученным.
Я невольно протянула руку и коснулась его маленькой варежки. Он ухватил мой палец крепко, как будто не хотел отпускать. Горло сжалось. Морозный воздух обжег легкие, но внутри стало еще холоднее.
— Какая красивая мамочка… — раздался вдруг тихий голос сбоку.
Я подняла голову. Передо мной стояла пожилая женщина в теплой шали, с авоськой в руках. Ее глаза светились добротой.
— И сынок у вас прехорошенький, — добавила она, заглядывая в коляску. — Видно, на папу похож. Смешливый, темненький… — Она перекрестила коляску и пошла дальше, оставив меня сидеть в оцепенении.
Слезы обожгли глаза мгновенно. Они замерзали на щеках, щипали кожу. Я сглотнула, но ком в горле не исчез. Малыш все еще сжимал мой палец через ткань варежки, смеялся и что-то лепетал, а я ощущала себя пустой и сломанной.
Женщина вернулась, благодарно кивнула, забрала у меня коляску и ушла по заснеженной улице, оставляя за собой цепочку следов.
Я сидела одна, с озябшими пустыми руками и гулкой болью в груди. Незнакомой, ноющей. Снег падал крупными хлопьями, таял на моих ресницах. Я даже не поняла, отчего вдруг мне стало так тошно…
Ключ дрожал в пальцах. Замок не поворачивался. Я всхлипнула, ударила по двери, как капризный ребенок.
Дома было темно.
И тихо.
И пусто.
Я скинула пальто не дойдя до вешалки. Просто уронила его на пол. Обувь осталась на пороге.
Я брела по квартире, как во сне, и не знала, куда деть руки. Шла, натыкаясь на углы. Как будто в первый раз оказалась здесь. Все казалось ненастоящим: мебель, стены, я сама. Села на пол прямо у стены. Обняла себя за плечи. Хотела закричать, но голос не выходил.
Возможно, я потеряла единственного человека, который любил меня искренне. Он не вынес «красивую чистенькую девочку». Он смело рванул за кулисы, но испугался того, что увидел. Он тоже не захотел остаться.
Все как всегда. Ведь у меня есть дар: все хорошее на меня не налипает. А если и налипает, отваливается само собой…
Телефон лежал на полу, молчал. Я опустилась рядом, будто у мертвого тела. Холодный паркет прилипал к коже, но это был единственный осязаемый признак, что я еще есть.
И вдруг почувствовала, что все, что было мной, медленно уходило. Тонкими струйками вытекало из-под кожи, из глазниц, из треснувших ребер. Душа стекала в щели пола, оставляя после себя только пустую, расколотую оболочку.
И лишь под утро, когда стены начали светлеть, а тело слегка дрожать от холода, я поняла, что так больше не могу.
Эпизод 38.Это не любовь. Это ломка
Рома
В душе моей так больно, словно сломаны все кости,
И я и имя твое не помню, и дышать не могу от злости.
Обездвижен, подавлен, сломлен, даже смерть не зову в гости,
И в душе моей так больно, словно сломаны все кости…
Я проснулся рано. В висках стреляло.
Хлопали дверцы в кухне, пахло выпечкой. В голове стоял гул. Все дребезжало.
Я сидел на диване в зале, в старой футболке, босой, с мокрой от пота спиной.
— Сыночек, — мягкая ладонь прошлась по лбу. Я вдруг увидел перед собой мать. — Ну как ты?
Я кивнул. Во рту было горько.
— Спал беспокойно совсем, — она присела на край дивана и опустила лицо. — Дергался, стонал так страшно, — перебирала передник на коленях, — все звал, звал…
Я вскинул на нее глаза, но она смотрела на свои руки. Сжался почему-то от ее слов.
— Ромочка, во что ты ввязался? — она понизила голос. — Ты сам не свой, глаза совсем не твои, сына.
— Все хорошо, ма, — я взял ее ладонь. Я боялся думать, что будет с ней, если присяду. Когда узнает, что я натворил, сломается…
Она вдруг обняла меня крепко. Почувствовала?
— Ты из себя будто жизнь выжимаешь. Когда ты успел так от нее устать, родной?
Я только хмыкнул. Она заглянула мне в лицо.
— Я знаю, когда у тебя болит, — потрепала меня по щеке. — Ты опять заступился за кого-то? Снова тумаков отхватил? — она гладила мое лицо. — Когда уже кто-то за тебя будет получать? — она уныло улыбнулась.
А я вспомнил ту самую, что истекала кровью на моей кухне. Грудак сдавило.
— Пусть не получают, — мотнул головой, — лучше я сам, — поцеловал ее в макушку.
Она после меня останется совсем одна. Черт.
— Сына.
Я поднял лицо. Молча долго смотрела мне в глаза, заставляя ежиться.
— Она разве стоит того, чтоб я тебя хоронила заживо? — прошептала.
Я молчал. Смотрел на эту женщину, что держала меня с пеленок, и знал: она почувствует правду, даже если я не скажу ни слова.
— Не надо, сынок, не по-людски это, не по-мужски, — звучала разочарованно. Я сглотнул мерзкий тугой ком в горле. — Нехорошо, — качнула головой, — мы с папой тебя не так растили.
Я потупил взгляд.
Ма, у меня только с ней так сердце билось. Дралось со мной в груди, избивало, пинало. За нее дралось ни на жизнь, а на смерть. И я проиграл ему. Мертвый я без нее, мама.
Не сказал вслух, конечно. Потому что стыдно.
— Пока еще не поздно, Ромочка, я тебя очень прошу…
Поздно, слишком поздно.
Она только вздохнула в ответ на мое молчание и похлопала меня по рукам.
— Яночка пришла, мы оладушек напекли, — она отстранилась.
Я рассеянно кивнул.
— Умойся и кушать приходи, — она потрепала меня по щеке, как маленького, и ушла.
Я так и остался сидеть на жопе, придавленный своей сраной жизнью.
Слушал, как засвистел чайник. Скрипнула дверца шкафчика: мама доставала цикорий. По утрам был цикорий, по вечерам — каркаде. Любимое печенье отца «К чаю» всегда было на полке. Он намазывал на него сливочное масло. А мама ругалась на его холестерин.
Я услышал топтание за порогом и быстро вытер мокрые глаза.
— Ром? — Яна появилась в дверях, маленькая, с плечами, сжатыми в дрожащий каркас. Пальцы теребили край блузки, взгляд метался.
— Привет, — я выдохнул, уставившись в пол.
Она шагнула ближе, неловко, будто боялась, что я оттолкну.
— Где ты был? Я места себе не находила, — она пугливо сделала шаг ко мне. Я не смотрел на нее. — Ты… опять нашел ее?
Я не ответил. Только сжал кулаки на коленях. Горло стиснуло, как от удавки.
— Всегда будешь находить, — прошептала отрешенно. — Да что с тобой, боже мой?! Бегаешь за ней, как
