пошла к нему.
— Вот как, — в голосе дрожала обида.
Он молчал.
— Я… я больше не нужна тебе? — с трудом выдавила из себя. — Давай, скажи, что Андрей был прав. Что я дрянь, подстилка, которой ты брезгуешь. Скажи, что пожалел о каждом дне со мной.
Он стиснул ключ в руке, металл звякнул об стол.
Я стояла за его спиной. Содрогаясь от боли. Сжав кулаки, чтобы не взвыть или не вмазать ему.
— Что ты городишь? — зарычал.
— Ты ведь так теперь думаешь, да? И что я жалкая врунья! Да, я такая! Постыдилась признаться! Хотела казаться лучше! Хотела… подходить тебе хоть немного, — я задыхалась.
— Варя, иди домой, — глухой голос.
Мое горло стягивало, как удавкой. Я едва дышала.
— Я ждала тебя. Каждый сраный день. Не смей никогда заставлять меня ждать тебя! — органы опалило будто.
— Хорош, — он медленно выпрямился. Мне казалось, я сейчас сгорю. Я хотела ударить. Хотела укусить. Вцепиться ногтями в плечи и разорвать его в клочья. Но я просто стояла. Вся как нерв.
— Ты отказался от меня.
Мой голос сломался.
— Заткнись! — он ударил ладонями по столу и выдохнул.
— Подлец ты, Рома, каких поискать.
Он уронил голову на грудь и качал ей из стороны в сторону.
— Уверена, ты никогда не искал меня, просто треп…
Он взвыл, вдавливая кулаки в стол.
— Что такое, я раскусила тебя? — я гневно вытерла мокрые глаза. — Я все поняла. Это конец. И ладно. Но будь мужиком, в глаза скажи.
— Блядь, Варя…
— Посмотри на меня! — я толкнула его в спину. — Посмотри!
И он обернулся.
А у меня подкосились ноги.
Лицо его было разбито: скулы в багровых ссадинах, под глазом расползся кровоподтек, губа рассечена. Все опухшее, чужое. Только глаза мои. Родные. Оставались такими же живыми, как в ту ночь, когда он стоял под фонарем, укутывая меня в пальто.
От неожиданности и его устрашающего вида я непроизвольно сглотнула.
— Рома, какого… случилось? — сорвалось шепотом.
Он не ответил. Только упирал в меня свой взгляд, упрямый, горький, пульсирующий гневом, и почти стыдом.
Он не хотел, чтобы я его таким увидела.
Он прятался не от меня, от своей уязвимости.
— Забей, — он отвернулся и снова занялся своими железяками. Я подскочила и потянулась к нему.
Он перехватил мою ладонь
Горячо. Зверино. Словно если я еще скажу хоть слово или шевельнусь, он сломается.
В нем дрожала злость, усталость, сдерживаемый рев.
— Нахрена ты пришла? — хмурился. Я высвободила руку и коснулась ссадины на его щеке. — Варя.
Я потянулась и поцеловала его разбитый подбородок. Он опешил. Я воспользовалась его замешательством и легко проскользила губами по ссадине на скуле.
— Что ты делаешь? — прохрипел, но руки уже нашли мою талию.
— Залечу их все, каждую, — я не слушала. Его дыхание сбилось. Кадык дернулся.
Я целовала его лицо, переходя от царапины к царапине. Губы дрожали. От непривычной нежности щекотало в области солнечного сплетения. Ого, как это приятно.
— Хорош, — его трясло. А я уже не могла остановиться. Пальцы на его горячей шее. Я легко поцеловала его разбитую губу. Коснулась языком.
Он распахнул рот и схватил мои губы. Мы целовались взахлеб, возбужденно, жадно. Он оттеснял меня назад своим телом, пока я не уперлась во что-то спиной. Это оказался капот машины под тентом.
Рывком подсадил меня, одной рукой подняв за бедра. Стянул с меня пальто. Рука проскользила вверх между моих бедер, бесстыдно задирая платье. Я послушно откинулась на спину, чтобы он мог касаться меня. Сапоги упали к его ногам. Тонкие колготки скользили по лодыжкам вместе с бельем. Ловкий. Он целовал мои колени.
Разделся, а потом стянул мое платье через голову.
Черт, надеюсь, нас здесь никто не застанет в это время.
Он опустил меня обратно на спину. Пальцы ласкали меня, выдавливая сдавленные стоны.
— Так ты хотела, когда пришла сюда первый раз? — он отнял пальцы и вошел в меня. Я вскрикнула, прогибаясь в пояснице. Нет ничего лучше этого, клянусь. Он сжал мою шею. Губы нашли мою грудь. Я застонала. Он ускорил темп, врезаясь в меня привычно сильно.
Я скучала. Скучала. Скучала.
Я дергалась под ним, задыхаясь от удовольствия. Подавалась навстречу бедрами, отталкиваясь ладонями. Пальцы снова скользнули между моих бедер. Это было невозможно терпеть. Я зажмурилась и до боли прикусила губу. Он хрипло дышал, это заводило еще больше. Дергал на себя мои бедра влажными ладонями. Я чувствовала испарину на пояснице, груди, шее. Вода стекала из-под изгибов колен и локтей, а еще по бедрам от его прикосновений.
Я чувствовала приближающуюся разрядку. Он всегда добивал меня. Толчки сильных бедер, крепкие руки на талии, его шумные выдохи сквозь широко раскрытый рот.
Я дернулась и заорала. Меня будто током прошибло. Он захрипел, пока я унимала разряд под кожей. Черт, как же приятно он пульсирует внутри. Я позволила себе стонать от него такого. Плевать. Мне было так хорошо, так чертовски хорошо вот так под ним. Я готова была сдохнуть, только бы пережить это еще хоть раз.
— У тебя самые красивые соски, что я видел, — он наклонился и обхватил один губами.
— Дурацкий комплимент, Ромашка, — я хотела засмеяться, но только застонала от прикосновений его языка.
— Похер, — он слегка прикусил кожу, — не одевайся, я хочу еще, — его подрагивающие пальцы снова ласкали меня, через секунду я почувствовала их внутри. — Блядь, — он уперся лбом мне в грудь и тяжело выдохнул. — Как же я скучал по тебе, — уводил пальцы глубже. — Я без тебя подыхаю, Барбариска.
Он ласкал меня долго и мучительно, набираясь сил, а потом снова вошел в меня, сжав зубами мою грудь. Я была вся мокрая и еще не восстановила пульс, но чувствовать его снова было чертовски приятно.
И я знала, что сейчас у нас будет больше времени. Я кричала, я звала его по имени, задыхаясь. Я теряла контроль. На взводе сыпала грязными словечками, от которых он только ускорял темп и хрипло рычал. Он был только мой в эти минуты.
Мой.
Эпизод 35.И мой ад замолчал
Рома
Она лежала подо мной, раскинувшись на капоте, горячая, вспотевшая, задохнувшаяся. Волосы прилипли к вискам, губы были приоткрыты, грудь ходила ходуном. А я был как бешеный. Заведенный. Сердце будто закоротило.
Я так по ней скучал эти дни.
Провел ладонью по ее бедру, медленно, с нажимом, чтобы не забыть, как она дрожит от моих прикосновений.
— Не замерзла? — выдохнул в самое ухо, все еще в ней, все еще нависая, будто прикован. Голос был севшим.
