свою часть сделки выполнила, а ты меня кинул!
— Ты ради бабла и мать родную продашь! Алчная дрянь! Зачем связался с тобой, надо было просто продолжать тебя трахать и все на этом! На большее ты не способна!
— Да пошел ты… — начала, но не успела договорить.
Сначала его взгляд потемнел. Потом вспышка. И боль. Вся левая сторона лица пошла огнем. Я пошатнулась, схватилась за стену.
— Ты получила по заслугам, сука! — взревел он, занося руку снова.
Но тут его взгляд метнулся мне за спину.
Я повернула голову.
Рома.
Разъяренный. С бешеными глазами и рваным дыханием.
— Ты охуел?! — зарычал он и кинулся на него.
Удар.
Андрей отлетел на стену. Рома ударил снова. В живот, в челюсть. Тот захрипел, но Рома не остановился. Каждый удар как раскат грома. Андрей захлебывался. Пытался разогнуться, но Рома схватил его за грудки и впечатал в стену:
— Вернешься — ноги переломаю. Гнида.
Я обхватывала себя руками, дрожала, лицо горело от тяжелого кулака. Я не сводила глаз с Ромы. Он был злой, дикий.
— Пошел вон, — прорычал он.
Андрей, спотыкаясь, почти выкатился за порог.
— Я с тобой еще не закончил! — уже на площадке он обернулся и ткнул в меня пальцем.
— Закончил, закончил, нахер пошел! — Рома захлопнул дверь.
Я дышала часто, неровно. Щека пульсировала, будто под кожей взорвался осколок. Рома шагнул ко мне.
— Порядок? — его голос был хриплым, рваным. Он аккуратно, но настойчиво повернул мою голову, осмотрел щеку. Его пальцы были горячими, ладонь дрожала.
Я глянула на него сквозь слезы и кивнула. Он стиснул зубы. В глазах пульсировало бешенство, мокрое, дикое, звериное.
— Пошли, — рявкнул. Дернул за руку. Я споткнулась о собственные ноги и пошла следом. Он втащил меня на кухню, усадил на стул, хлопнул морозилкой, вытащил пакет замороженных овощей, обмотал в полотенце и прижал к моей щеке. Холодило кожу, но внутри жгло.
— С ним ты тоже спала?
Я опустила глаза. Молча. Горло сжало, как хомутом.
— Ой, блядь… — он рвано выдохнул. Разочарованно, будто я снова все испортила. — Это никогда не закончится, да?
Он откинул голову и покачал ею, как будто кто-то ударил его под дых. Глаза были стеклянными. Впервые за все это время мне стало по-настоящему стыдно за свою жизнь. Хотела бы я быть другой. Для него. Ветеринаром, например.
— Сколько их таких? — он нервно хмыкнул. — Десяток? Два?
— Не твое дело, — обиженно выплюнула я, не поднимая головы. Сердце колотилось. Хотелось спрятаться от его удушающего взгляда.
— Я спрашивал уже. Тогда ты соврала. — Он приблизился, навис. — Спрошу еще раз. Что ты сделала?
Я сжалась вся внутри. Стала крохотной. Как в детстве, когда отец орал за разбитую чашку, а я пряталась в шкафу и надеялась исчезнуть.
Он не имел права. Но я устала. Устала бояться. Врать. Прятать осколки под ковром.
И я вылила на него всю правду. Без прикрас. Без оправданий. Словно плеснула в лицо кипяток. Все как было. Пусть с этим делает теперь, что хочет.
Он слушал. Молчал. Даже когда я закончила, не шевельнулся. Тишина резала по ушам, будто кто-то включил на максимум белый шум.
Я теперь была ему противна. Чувствовала каждой порой.
Изнутри рвался нервный смешок, истеричный, горький, выжженный. Но я проглотила его. Пусть хотя бы сейчас я буду тихой. И взрослой.
Он отошел от меня. Встал у окна, уперев напряженные ладони в подоконник. Пальцы побелели. Вся его спина была как один зажатый нерв.
Я смотрела и смотрела на него. Пока не поняла очевидного: он не справится. Со мной и моим дерьмом. Этот порядочный милый мальчик сломается подо мной.
Никто не справлялся. Почему вообще решила, что он вывезет?
Он дает тебе ложную надежду на хорошее и настоящее. Ты разрушаешь его.
Никто не в выигрыше.
Тебе надо его отпустить.
Я стиснула пальцами край стола.
— Иди.
Он не шевельнулся, все так же смотрел в окно.
— Иди, Рома.
Я уперла мокрые глаза в неподвижный силуэт. Черт, я так не хотела прощаться с ним.
— Пошел вон! — я вскрикнула.
Он обернулся. И направился в коридор.
В груди у меня будто что-то лопнуло.
Он молча натягивал ботинки.
— Не скажешь ничего?! — голос сломался. Запекло нутро, будто в брюшную полость вылили уксус. Он вот так откажется от меня? — Серьезно? — я шагнула ближе. Глаза защипало. Я выплюнула смешок.
Он молчал и молчал.
— Ну прости, что я не она! — выкрикнула, как камень метнула.
Он выпрямился. Замер.
— Не твоя целомудренная девочка-ветеринар! — завопила, что было голоса. — Я хотя бы не пыталась никого прикончить! — иду дальше в своем отчаянии.
Но он не оборачивался. Меня разрывало.
— Женитесь на благочестивых, а траехаете других. Ты такой же, как они! — я выплевывала свой яд, морщась от собственных слов.
Рома не отвечал. Не смотрел на меня больше. Кажется, ему даже видеть меня было противно. Меня уже трясло. Я теряла его снова. И, кажется, в этот раз насовсем.
Потому что все хорошее рано или поздно само отваливается…
— Урод ты, Рома, понял?! — я отшатнулась. — Ну и вали к ней! — я захлебывалась обидой на него.
— Запри за мной дверь. Не впускай никого, — произнес сухо, не оборачиваясь.
И просто… вышел.
А я осталась с этой болью, раскаленной, бурлящей в груди.
— Ненавижу тебя! — я взвыла и стукнула ногой в дверь.
Он не вернулся больше. Ни в тот день, ни в следующий.
Ни через три.
Я бродила по квартире как неприкаянная. Считала шаги от двери до окна. Не понимала, что происходит. Его тупое бегство никак не вязалось с его полными тоски глазами. А может, я просто пыталась найти ему оправдание?
Что ж, видимо, я совсем его не знала.
Ночами лежала на спине и слушала стук собственного сердца. Он отказался от меня. Молча выбросил на помойку, как все. Осознать это было мучительно. А принять никак не выходило.
Хотелось выброситься в ночь босиком, найти его, вцепиться зубами, спросить за все и посмотреть в его лживые глаза последний раз…
На четвертый день я не выдержала.
Пошла в мастерскую.
Дверь скрипнула, выпуская спертый воздух металла и масла. Я знала, что найду его здесь: он один засиживался допоздна со своими шестеренками.
— Привет, — я остановилась, приметив знакомый затылок.
— Привет. — Он стоял у верстака, сутулясь. И даже не обернулся. — Что хотела?
Я почувствовала, как во мне закипает все. Кровь, слезы, ярость.
— Рома. Давай поговорим.
— Ну, говори.
Гнев шумел кровью в висках.
— Ты слился, в курсе?!
— Замотался я, — пробурчал невнятно.
Вранье. Какое тупое дешевое вранье.
Я
