карманах прятал, будто мне плевать. А сам сгорал. Хотел разодрать себя, чтобы не чувствовать. Или ее, чтобы она меня почувствовала.
Она подошла. Близко. Слишком. Глаза огромные, губы дрожат, пальцы не знают, за что схватиться. Я увидел в ней то, что искал месяц: тоску. Голод. Меня.
— Хочешь… воды? — спросила она.
Я кивнул. На автомате. А потом протянул руку и поймал ее за талию. Тонкая. Сломанная. Она не отпрянула. Не остановила. Только закрыла глаза и выдохнула.
Я наклонился к ней, вдохнул запах, тот самый. В голову ударила вся боль, как будто гаечным ключом огрели.
— Варька, — прошептал ей в висок.
Она обняла меня. Хорошо, вот так хорошо.
— Пиздец, как мне тебя не хватало…
Сердце будто разорвалось от нее. Хлынула кровь.
Я шагнул и вдавил ее в стену своим телом. Не нежно, по правде. По-настоящему. Меня размотало. Я зарычал. Настоящий, животный звук вырвался изнутри.
Схватил за затылок, прижал ко лбу.
— Ты меня похоронила, слышишь? Ты, блядь, закопала меня! — прохрипел я. Она всхлипнула. Дернула губами. Запрокинула голову. И тогда я ее поцеловал. Не легко. Не медленно. Не уверен, что еще так умел. А как зверь. Голодный. Как будто из заточения вырвался. Она выгнулась, впилась в плечи, податливо таяла в руках. Больше ничего не надо было. Я целовал ее как в последний раз. С языком, с зубами, с болью. Я не знал, как сдержать себя. Рвало на части.
Я увлек ее к дивану.
Мы спотыкались, дрожали, пуговицы летели куда-то в темноту. Я рвал на ней одежду, будто вырывался из собственной могилы. Она хватала меня за плечи, за шею, цеплялась, будто тонула.
— Не отпущу, слышишь, — прошептал в ключицу. — Никогда, блядь. Даже если взвоем оба друг от друга.
Она выгнулась подо мной — и я вошел. Не секс, возвращение с того света.
И только когда она лежала подо мной, вся мокрая, вся моя, с растекшимся макияжем и сбитым дыханием, я понял: я дома. И плевать, где это. Хоть в аду. Если она со мной.
Грудь вздымалась в такт моему дыханию. Губы приоткрыты. Глаза бездонные. Синие, вымытые слезами.
Я не слезал. Держал ее за талию. Пальцы будто вросли в кожу.
— Нахера ты так со мной? — выдохнул я ей в шею.
Она чуть шевельнулась. Но молчала.
— Я искал тебя. Как придурок. — Горло жгло.
Она немо вздохнула. Я уткнулся лбом в ее ключицу и продолжил:
— Хотелось вздернуться. — Я зарычал.
Она потянулась и гладила меня по голове и лицу.
Я приподнялся на локтях, глянул на нее сверху вниз. Она смотрела в меня. Прямо. Без щита. Губы дрожали. Как же я скучал по этим глазам.
Почувствовал, как от боли и тоски выламывает грудь.
Мы лежали, молча. Она гладила мою голову. Я сжимал ее запястье, будто якорь. Если отпущу — утону. К черту все. Пусть хоть мир треснет. Лишь бы она была. Хоть на этом гребаном диване. Хоть вот так, среди поломанного счастья и запаха, которого я не знал месяц, но не забыл ни на секунду.
Мы уснули. Клянусь, я давно так крепко не спал. Этот месяц вымотал меня, я просто провалился, утащив ее за собой.
Когда глаза открыл, она ровно сопела в моих руках. Сжал посильнее.
— Полегче, медведь, — пробурчала, не открывая глаз.
— Извини, не хотел разбудить.
Но все равно не отпустил.
Она открыла глаза и… улыбнулась мне. Гребаный болт, наверное, так ощущается сраное счастье.
— Хочешь, я покормлю тебя? — она погладила меня по щеке. Черт, как же я тащусь от этой ее нежности. И от этого сонного лица. — Я задолжала тебе немного гостеприимства.
Я не сдержался, притянулся и клеймил губами ее щеки, лоб, глаза. Она хихикала и морщилась под моим дурацким порывом. Плевать. Я навалился на нее всем телом. У меня мурашки под кожей бегали от этой девчонки.
— Ну Ромашка… — мило хныкала сквозь смех.
А у меня чуть сердце не встало от этого дебильного прозвища. Я нашел ее губы, жадно захватил в свои. Сука, как же хорошо. Дрожащие руки блуждали по ее горячему после сна телу. Она гладила мой затылок.
— Если рассчитываешь на завтрак, слезь с меня, мне надо в душ, — щелкнула меня по носу, хихикнув. Я отпустил. Хоть и страшно не хотел.
Она суетилась у плиты, так буднично, так нежно, как будто мы не были в полном дерьме. Розовая футболка спадала с плеча, короткие шорты еле прикрывали зад. Босая. Бля.
Она не знала, что я смотрю. А я как дурак впитывал ее присутствие. Жадно хватал каждое ее движение.
Я вцепился в чашку, как в спасательный круг, и просто смотрел, как шлепали по полу ее ступни.
Как волосы непослушно падали на лицо, а она то и дело заправляла их за ухо.
Как двигалась, плавно, будто в танце. Будто мы не были разорваны на куски. Будто были вместе.
А я знал: она не вернется ко мне. А я не останусь здесь.
Но сердце все равно пиналось: «останься, придурок, побудь с ней немного».
Я поедал ее глазами. Каждое движение рук. Каждый вдох.
На сковородке шкварчали яйца. Тостер выстрелил хлебом, будто предупредительный в воздух: «очнись, гребаный романтик, это не твоя женщина».
Она поставила передо мной тарелку.
Будто обычное утро. Не то, в котором я сдохну, как только выйду за эту дверь. Не то, в котором она останется ждать другого мужика. Не то, в котором мы хер пойми кто друг для друга.
Я не притронулся.
— Варь… — голос в горле хрипел, как ржавый выхлоп. — Поговорим?
Она не обернулась.
— Вчера ж говорили.
— Не, говорил я.
Я помнил, что она ничего не ответила. Ни слова. Это разрывало нутро. Она подошла и села напротив.
Между нами легла тишина. Неуютная, серая и липкая, как остывший пепел.
— Ты не ешь, — говорила ровно и спокойно, и от этого спокойствия меня колотило.
— Варя, блядь… — волк во мне выл, когтями царапал ребра.
— Что ты хочешь услышать? — глаза нырнули в чашку, спрятались.
— Тебе нечего мне сказать? — слова скребли горло. Кадык будто воздух перекрыл.
Она молчала. Мучительно. Невыносимо.
— Ты не простишь меня, да? Не можешь, — я стиснул зубы.
В ответ тишина. Мне хотелось схватить ее за плечи и трясти, пока из нее не посыпятся слова.
— Ты с ней спал? — ее ноготь ковырял ручку чашки, будто пытался содрать с меня кожу.
Я взорвался, воздух в груди вспыхнул бензином.
— Серьезно?! Это?!
— Конечно, спал, — фыркнула. — Она же должна
