только для того, чтобы потешить свое гребаное эго?
Подожди. Я только что сказал «моя девушка»?
Ухмылка доктора Придурка чуть дрогнула, но этого было достаточно, чтобы я понял, что задел за живое.
Хорошо.
Он выглядел так, словно собирался прыгнуть через всю комнату и выбить из меня все дерьмо, его лицо приобрело темно-красный оттенок, вены выступили на висках, а я ухмылялся, как идиот. Черт, я получал слишком много удовольствия, выводя его из себя. Но моя победа была недолгой, так как я чувствовал на себе холодный взгляд Рыжей.
— Хватит. Вы оба, — сказала она, разнимая нас, как ковбой, разнимающий драку в баре. — Мы здесь, чтобы спасать жизни, а не сражаться друг с другом.
Я наблюдал, как ей потребовалось время, чтобы взять себя в руки, ее руки дрожали, когда она потянулась поправить волосы.
— Я сделаю это, — прошептала она дрожащим голосом, как будто пыталась убедить больше себя, чем его. — Я сменю ему повязку.
Доктор Долбоеб сделал знак солдату, и, конечно же, Рыжая — наша гребаная маленькая мисс Паинька — бросилась прямо к нему и начала осматривать, все это время выглядя так, словно сдерживала ярость тысячи солнц.
Так держать, Рыжая.
Я не мог в это поверить. После всего, что этот ублюдок с ней сделал, она все еще слушала его, все еще выполняла его приказы, как будто он был гребаным мессией. Она буквально напрашивалась на то, чтобы ей снова причинили боль.
Стокгольмский синдром в чистом виде.
Я стоял там, чувствуя себя побежденным, взбешенным и просто завязавшим с этим дерьмом. Я ничего не сказал. Какой, черт возьми, в этом был смысл? Рыжая выбрала его сторону.
Мне нужно было пространство. Мне нужно было время, чтобы остыть и разобраться, что, черт возьми, творится у меня в голове. И уж точно мне не нужно было находиться рядом с доктором Шитстейном и его дерьмовой драмой — особенно когда в ней была замешана Рыжая.
Я проглотил свою гордость и вылетел вон, бормоча поток ругательств себе под нос, которые заставили бы моряка покраснеть. К черту все. Это была не моя драка, это была драка Рыжей. Но, черт возьми, я не мог поверить, что она снова позволила ему выкрутиться из этого дерьма.
В конце концов, она решила разрушить своего бывшего, свои глупые решения и свою жизнь.
Это был адский день.
Черт, сегодня казалось, что мешок сделан из стали. Я вкладывал в эти удары все, что у меня было, но он просто не поддавался. Костяшки пальцев сводило от боли, и я чувствовал, как кровь стекает по моему кулаку. Можно подумать, что в спортзале военной базы должно быть оборудование получше, но, эй, мы были здесь, чтобы ломать наши тела, а не тренироваться должным образом.
Этот спортзал был ямой. Темный, затхлый, пропахший потом тысячи парней до меня. Потолок протекает, как чертов кран, все покрыто пылью, но это лучше, чем выходить на улицу и подвергаться бомбардировке очередными дерьмовыми тренировками или другой бессмысленной ерундой, которую начальство решило сделать из нас «лучших солдат».
Мои кулаки летали, каждый удар был достаточно сильным, чтобы сломать кость. Казалось, что сумка почти кричит, но мне было все равно — я нуждался в этом. Разочарование и злость разрывали меня изнутри. Моему телу просто нужно было расслабиться, и я это сделал. Черт возьми, я это сделал.
Я хотел утопить себя в виски и забыть обо всем, просто напиться до беспамятства. Но нет. Вместо этого я был здесь, выбивал дерьмо из колеи, пытаясь убедить себя, что поступил правильно.
Мои кулаки хрустели и щелкали, когда моя реакция на драку или бегство набрала обороты. Работа сегодня была отвратительной — бесконечные операции,[2] брифинги с капитаном Засранцем и просмотр груды бессмысленных отчетов, которые здесь квалифицировались как военные сводки.
Гребаный цирк.
Мне нужно было выбить из кого-нибудь дерьмо, и эта сумка была такой же хорошей мишенью, как и любая другая. Она была тяжелой и свисала с потолка в комнате, выкрашенной в плоский уродливый зеленый цвет. Там воняло телом и старой кожей, но это было наименьшей из моих забот, когда я шагнул вперед, сильно размахиваясь. Удар эхом разнесся по комнате, мой кулак ударился о мягкую поверхность пакета с отчетливым шлепком.
Потом появилась она. Рыжая. Она была всем, что я, блядь, ненавидел — слабой, мягкой и слишком привлекательной для ее же блага. У нее эта гребаная улыбка, которая просто не сходила с лица, и эти гребаные глаза, которые, казалось, смотрели прямо сквозь меня. А потом раздался ее смех. Это было как музыка для моих ушей, но в то же время это было похоже на удар молотка в грудь.
Она была глотком свежего воздуха, и я чертовски ненавидел это.
Я ненавидел ее за то, что она забралась мне под кожу, за то, что заставила меня переживать. Я был в этой игре достаточно долго, чтобы знать лучше, но вот я, как гребаный идиот, влюбился в нее.
Что за чертов идиот.
Мы оба облажались. Я выбивал дерьмо из этой сумки, а она, наверное, плакала, пока не уснула, потому что не могла понять, почему она все еще позволяет этому куску дерьма ходить по себе.
Отличная работа, Бродяга. Настоящий гребаный герой.
И даже не заставляй меня начинать с Вайпера. Этот тупица чуть не покончил с собой сегодня утром. Сейчас состояние парня стабильное, но он ходячая катастрофа. Клянусь, если он продолжит выкидывать это безрассудное дерьмо, я сойду с ума. Мне невыносима мысль о том, что он — или кто-либо еще — умрет на моих глазах. Так что да, добавь это к той куче дерьма, с которой мне приходится иметь дело.
Я был зол на себя. Зол, что потерял бдительность из-за нее. Зол, что позволил себе что-то чувствовать к ней. Но больше всего меня злило, что она послушалась этого мудака. Что она не могла увидеть правду — он никогда не перестанет причинять ей боль. Что он был ядовит до глубины души.
