колышется на ветру. Солнечный день, в отличие от вчерашнего дождя. Удачный выбор.
Одри бы это понравилось. Она замечала бы то, на что я не обращаю внимания, например, шелковистость чехлов на стульях или то, как красиво солнечный свет пробивается сквозь листву. Я бы взял ее за руку и смотрел, как Виктор стоит там, ожидая, пока к нему присоединится Сесилия.
Гадая, что бы я чувствовал на его месте. Ожидая, пока женщина рядом со мной пообещает любить меня вечно.
Но ее здесь нет, и это отсутствие, как потерянная конечность, болезнь, боль.
Рядом со мной Саммер, а справа от нее Энтони. Краем глаза я вижу их крепко сцепленные руки.
Их свадьба тоже скоро.
Раньше я закатывал глаза от одержимости своих друзей семейным блаженством. Шутка уже не кажется такой смешной, когда я выбрал бы быть скорее объектом шутки, чем шутником.
Один скрипач начинает играть, мягкий, теплый звук. Все поворачиваются на своих местах, чтобы посмотреть на Сесилию… но я смотрю на Виктора. Он в смокинге, руки расслабленно опущены по бокам. Наблюдает, как его жена идет к нему по проходу.
И под его внешним спокойствием он пылает эмоциями.
Я вижу это в его глазах. Они прикованы к ней. Для него нас здесь могло бы и не быть. Дело даже не в том, что он бы предпочел, чтобы нас не было… ему просто все равно. Потому что он сосредоточен только на ней. Мы не существуем.
Этот человек, с которым я спорил снова и снова. Конкурентный засранец, который любит находить слабости и пользоваться ими, который не видел бизнеса, который нельзя было бы сделать более эффективным, который гораздо больше сторонник увольнений, чем я когда-либо был.
Он стоит здесь, и в его глазах сияет любовь.
Если Виктор Сент-Клер может измениться ради Сесилии и принять уязвимость, то я не могу сделать для Одри меньше. Я буду всем, чего она заслуживает.
Я смотрю, как они обновляют клятвы. Глаза прикованы друг к другу, безмолвный разговор течет под их тихо произносимыми словами. Одри, может, и не моя, но, Боже, я — ее. Потребность поговорить с ней — это костная боль.
Много лет убеждение людей было моей работой. Я использовал свое обаяние в большем количестве случаев, чем хочу вспоминать. Некоторыми я горжусь, многими — нет.
В этот раз все по-другому.
Мне придется быть собой на сто процентов, и даже этого может не хватить. Но я больше не буду убегать.
ГЛАВА 26 Одри
Пейзаж мелькает за окном поезда, миля за милей увеличивая расстояние между мной и моей семьей. Возвращение в город всегда вызывает смешанные чувства. Волнующе, с манящим Нью-Йорком и моей жизнью там. Работой, о которой я мечтала вечность. И грустью, потому что это отказ от моего дома, моего прошлого, моего маленького родного города и улицы, где я провела первые восемнадцать лет жизни. Безопасность и приключения, и вечный баланс между ними.
Сейчас я чувствую это острее, чем много лет до этого.
Прошла неделя с тех пор, как я слышала Картера. Разрушительный разговор в его кабинете прокручивался в моей голове снова и снова. Я пыталась проанализировать каждый угол. Найти точку, где все пошло не так. С ним невозможно было говорить. Он словно отгородился.
И в моей голове единственной мыслью было то, как он скрыл от меня правду. Он не сказал мне, не сказал мне, не сказал мне.
Но за прошедшую неделю эта мысль изменилась, слова перестроились. Я скучаю по нему так сильно, что он как песня под мою собственную мелодию. Я люблю его, люблю, люблю.
И у меня никогда не было шанса сказать ему это.
Разговор с отцом помог, сгладил острые углы моей боли. В конце концов, именно он был настоящей жертвой Уилла К. Дженнера, он и моя мать. Просто деньги, да, но больше всего пострадали его гордость и самооценка.
Может, поэтому мне было так трудно принять, что отец Картера — тот самый человек, который ранил моего папу, лучшего мужчину, которого я знала.
Мы гуляли по лесу за нашим районом, а черный лабрадор моих родителей шуршал листьями рядом.
— Человек — это больше, чем его родители? — спросила я.
Папа ответил сразу:
— Конечно, милая. Ты — больше, чем мы с мамой.
— Но я имею в виду… они — это больше, чем худшие поступки их родителей?
Он рассмеялся.
— Боже, да. К чему все это?
Я сделала глубокий вдох. Подумала, мудро ли это, а потом, отбросив осторожность, доверившись ему так же, как когда он учил меня плавать, кататься на велосипеде, я рассказала ему всю историю.
Я сказала ему, кем был отец Картера.
Папа слушал терпеливо. Он задавал пару осторожных вопросов там и сям, о сроках. Нет, я не встречалась с ним. Никогда, никогда не хочу.
— Бедный парень, — сказал он наконец, когда у меня кончились слова, и мы оба смотрели, как Нибблс усердно роет за пнем. — Я не могу представить, каково это — иметь этого человека в своей жизни постоянно. Быть его сыном… Боже.
— Они практически не общаются, по настоянию Картера.
— Правильное решение, — сказал папа. Он посмотрел на меня с полуулыбкой. — Это выбило тебя из колеи, да?
— Да. Как иначе? Я имею в виду, то, что он сделал, что случилось, я не знаю, если… Как я могла?
Это было полубессвязно в лучшем случае, но улыбка папы стала только глубже. Словно он сразу услышал настоящую проблему.
— Если ты переживаешь за меня, не надо. Этот человек — не его отец. Ты бы не была с ним, если бы был. Меня волнует только то, что он делает тебя счастливой и хорошо к тебе относится.
— Так и было, и так есть. Он просто не сказал мне об этом.
— Ты спрашивала его почему?
— Он закрылся.
Папа хмыкнул и свистнул Нибблса, который почти ушел из виду.
— Думаю, он испугался. Его всю жизнь определяли поступки отца, да? И теперь это снова вмешалось.
— Ты мудрый, — сказала я.
Он рассмеялся.
— Не знаю насчет мудрый, но я повидал жизнь, родная.
— Как ты можешь быть таким… прощающим? Мы никогда много не говорили о том, что случилось за эти годы. Ты пережил это? То, что сделал аферист?
Он помолчал, а когда заговорил снова, голос был тихим.
— Я не скажу тебе, что перестал жалеть об этом, — сказал он. — Не думаю, что когда-нибудь перестану. Но, милая… Уилл Дженнер пришел ко мне
