прижимается, исподлобья разглядывает незнакомого дядьку.
Я на автомате накрываю его плечо ладонью, прижимаю к себе. Хрен знает, чего в этом жесте больше отцовского инстинкта или тупо желания куда-то деть руки.
– Ну что, – усмехаюсь безрадостно, – в бабах своих разобрался наконец?
Егор закатывает глаза, и на мгновение сквозь этот жуткий шрам и свинцовый взгляд проглядывает тот прежний дерзкий пацан.
– Даже вы сразу с этого заходите? – хмыкает он. – Я тут, считай, с того света в парадную дверь постучал, а вы мне про личную жизнь задвигаете.
– А с чего мне еще начинать, – рублю я, не давая ему соскочить с темы. – Мы тебя тут оплакивали, а ты, значит, всё это время где-то в прятки играл? Или память отшибло так, что адрес забыл?
Он устало улыбается и в этом движении всё разом: и стыд за то, что пропал, и признание, что влип по уши.
– Проблем вагон, Гордей Владимирович, – произносит уже без всякого веселья, глухо. – И с Никой, и вообще… со всем этим цирком. Но я постараюсь сам разгрести. Извините, что так… на голову свалился.
И вот это «сам разгрести» я понимаю слишком хорошо. Потому что любой нормальный мужик, если в нём ещё хребет не переломили окончательно, сначала именно это и хочет. Всё сам и своими силами решить. Даже если сил осталось на один затяг, он всё равно будет упираться до последнего. Порода такая, никуда не денешь.
Киваю в сторону крыльца, не принимая возражений.
– Пошли в дом. У меня поживёшь пока, места хватит. Пожрёшь нормально, как человек, отоспишься. А завтра уже будем думать, как твой бардак в божеский вид приводить. Разгребатель...
Он тут же мотает головой. Сразу, на автомате, даже не дав себе секунды на раздумья. Упрямый, как сто чертей.
– Не могу, Гордей Владимирович. Спасибо, правда. Но нет. Не сейчас.
Поправляет рюкзак на плече. Движение короткое, дерганое, будто он привык в любую секунду срываться с места и уходить в ночь. Смотрит куда-то в сторону.
– У меня там дел… на три жизни вперед, — добавляет он тише.
Слышу в этом слишком много знакомого. Прекрасно понимаю, что если не начнешь разгребать эти завалы прямо сейчас, с ходу, пока кровь бурлит, то потом уже не поднимешься. Страх штука уютная, в нем удобно переждать, затаиться. А когда решишь высунуть нос, обнаружишь, что всё вокруг заросло таким бурьяном, через который уже ни один мачете не прорубится.
Поэтому не спорю. Мужика в таком состоянии переубеждать, только время терять.
– Ладно, – бросаю ему. – Не хочешь оседать, дело твое. Но в дом зайди. Посидим, расскажешь, что к чему. Я тебя, Егор, после того как ты канул, из головы не выкидывал. Веришь, нет, а всё ждал, когда проявишься.
Он смотрит на меня долго, в упор. Тяжелый такой взгляд. Как на человека, которому всё еще хочется верить, хоть и жизнь уже научила, что вера — это штука дорогая и часто убыточная.
Наконец, едва заметно кивает. Согласен.
И тут Лёвка дергает меня за рукав. Стоит, снизу вверх поглядывает то на меня, то на этого гостя.
– Пап, а это кто?
Перевожу взгляд с малого на Егора. И вдруг накрывает таким непривычным состоянием. Я впервые знакомлю сына с человеком из своей прошлой, жесткой, мужской жизни. Не просто как ребенка, который под ногами крутится, а как своего преемника, что ли. Как мужика с мужиком.
Опускаю ладонь ему на макушку.
– Знакомься, это Егор, папин хороший друг, – говорю, и голос сам собой становится на полтона ниже. – А это мой сын. Лев.
Егор в удивлении вскидывает брови вверх. Сначала сканирует малого, потом переводит взгляд на меня. И на мгновение сквозь всю эту его броню проступает что-то очень человеческое. Теплое, живое. На секунду кажется, что и шрама никакого нет.
– Вот это парень, – произносит он с искренним уважением. – Сразу видно характер и породу.
Лёвка от такой похвалы аж вытянулся, как по струнке. Грудь колесом, подбородок вверх. Оценили по достоинству.
– Я да, – важно кивает малец, принимая правила игры. – Весь в отца.
Мы с Егором одновременно хмыкаем. Напряжение, которое до этого висело в воздухе, чуть дало слабину.
Я хлопаю его по плечу и киваю на дверь.
– Всё, разговоры на улице кончились. Заходим.
И в этот момент, глядя на них двоих, я остро чувствую: как бы ни было паршиво на душе из-за Вари, жизнь всё равно прет напролом. И сейчас она столкнула лбами мое прошлое и мое будущее прямо здесь, на моем пороге.
– Идем, – повторяю я. – Нам есть о чем потолковать.
***
Ночь уже давно перевалила за тот экватор, когда нормальные люди либо видят десятый сон, либо хотя бы успешно делают вид.
В доме стоит такая тишина, что в ушах звенит. Но это не тот покой, который лечит. Это тишина только сильнее подсвечивает всё то дерьмо, что крутится в голове, не давая зацепиться за нормальную мысль.
Лёвка «отключился» мгновенно, прямо на полуслове. Умотался пацан так, что даже не пришлось сказку рассказывать.
Я укрыл его, постоял над кроватью дольше, чем планировал. Поправил одеяло, хотя там и так всё было ровно. Просто смотрел, как он сопит, и пытался надышаться этой его детской уверенностью, что завтра всё обязательно будет хорошо.
Спустился вниз. Егор, упертый черт, ушел около часа назад.
Теперь я сижу на кухне один.
На столе остатки нашего «совещания». Нарезка уже заветрилась по краям, сыр подсох, какой-то одинокий кусок хлеба...
Выглядит всё это паршиво, как и мои мысли.
Пустая бутылка рома стоит чуть в стороне, как немой свидетель того, что вечер выдался бесконечным. Мы не напивались, не тот день. Просто цедили этот ром и говорили. О самом главном.
И теперь, когда дом опять стих, всё это встаёт перед глазами заново.
То, что вывалил на меня Егор — это полная жопа.
Где каждый по-своему прав и каждый при этом виноват так, что клейма ставить негде. И от этого воротит сильнее всего. Когда перед тобой один четкий козел — жить просто. Назначил виноватого, возненавидел, отрезал и забыл. А когда все наломали дров, кто от страха, кто от любви, кто по глупости, а кто из благородного желания «сделать как лучше», тут уже не на кого красиво повесить ярлык.
Правда ведь: благими намерениями вымощена
