три одинаковых серых полотенца, а не одно «как у нормальных людей».
Комнату он себе выбрал сам. Без обиняков.
Устроил торжественный обход владений, как инспектор из налоговой. Заглянул в каждую щель, проверил шкафы, оценил вид из окон и в итоге ткнул пальцем в ту, что на втором этаже, покрупнее:
– Эта будет моя.
Мужик. Если решит, танком не сдвинешь.
Я только кивнул.
– Ладно. Значит, твоя.
Комната была... ну, обычная. Стерильная, как гостиничный номер. Чисто, ровно, светло и абсолютно пусто в плане жизни. Смотреть на это было тошно, и я, неожиданно даже для самого себя, вписался в ремонт. Не то чтобы стены сносить, но так, по мелочи.
Сменили кровать на нормальную, подобрали стол, шторы. Лёвка сразу заявил: одна стена должна быть с планетами, как в настоящем космосе. Я пытался вякнуть, что комната будет темной, но он меня быстро приземлил. Полчаса доказывал, что светящиеся звезды на потолке — это лучшее, что можно придумать.
В итоге звезды наклеили. Все до единой.
Я смотрел, как он носится между полками в магазине, выбирает постельное с какими-то зубастыми динозаврами... И понимал одну простую вещь. Наверное, я впервые в жизни делаю что-то по-настоящему вовремя. Пусть и с опозданием.
Дом перестал быть просто коробкой с мебелью. В нем появился запах жизни, разбросанные детали лего под ногами, на которые я матерился по ночам, и это странное, новое чувство ответственности за то, чтобы этому мелкому человеку здесь было чертовски хорошо. Пока его мать сражается за свое здоровье там, в больничных стенах.
Маму Вари из больницы я тоже забирал сам.
Просто потому, что по-другому в моей картине мира быть не могло. Если я впрягся, значит, тащу всех. В день выписки бывшая тёща смотрела на меня так, будто я у неё кошелёк средь бела дня отжимаю.
Настороженно, с этим своим прищуром женщины старой закалки. Из тех, кто скорее зубами забор перегрызёт, чем признает, что ей нужна помощь. Но я любезничать не стал, не тот момент. Просто молча перехватил сумки, открыл дверь машины, взял ее на руки, и под ее возмущения, усадил в машину.
– Варе сейчас и так не сахар, – отрезал я прежде, чем она успела открыть рот. – Значит, все вопросы решаю я. Вопросы есть?
Она долго молчала, буравила взглядом лобовое стекло, а потом вдруг выдала, почти без злости, скорее по привычке:
– Командуешь ты всё так же противно, Гордей. Ничему жизнь тебя не учит.
– Это у меня природное, – хмыкнул я, включая зажигание. – Смиритесь.
Сиделку нашёл за пару часов. Одинокая женщина — кремень, чуть моложе тёщи, спокойная, как удав, и с такими руками... знаете, бывают люди, которые не суетятся, не мельтешат, а просто делают дело. Думал, начнутся терки, бабьи разборки на кухне, делёжка территории. Хрен там. Сдружились почти мгновенно, к моему полному удивлению.
Сначала копались в таблетках и мерили давление. Потом перешли на обсуждение сериалов, от которых у меня уши вяли. А через неделю я, проходя мимо кухни, услышал такие стратегические дебаты, будто они план захвата мира обсуждают. Оказалось — рассада.
– Помидоры — это святое, – доносилось из-за двери уверенное басовитое соло тёщи.
– И перец надо, – мягко, но настойчиво вставляла сиделка.
– Перец у меня всегда плохо всходит, – сетовала тёща. – Я тридцать лет огород держу и знаю, что говорю!
Я постоял у двери, послушал этот бытовой шум и тихо свалил к себе. В такие моменты лучше не отсвечивать. Эта жизнь слишком хрупкая, чтобы лезть в неё своими грубыми лапами. Растёт — и слава богу.
С Лёвой я занимался не для галочки и не потому, что совесть по ночам грызла, мол, «отрабатывай, папаша». Нет. Мне реально было по кайфу рядом с ним. Как будто кусок меня самого, который я когда-то потерял, вдруг нашелся и начал активно задавать вопросы.
Пошли в бассейн. Малой, конечно, сразу включил командира и заявил, что плавает как дельфин, потому что прошлым летом один раз лежал на круге и даже не пошёл ко дну.
Тренер, мужик тертый, только хмыкнул, переглянулся со мной и коротко бросил:
– Ясно. Значит, начинаем с «поплавка» и пузырей. С нуля.
Пока тренер гонял его в "лягушатнике", я уходил на глубокую воду. Нарезал круги до тех пор, пока плечи не начинало жечь огнём. Но всё равно, каждые полминуты, на каждом развороте я ловил его взглядом.
Где он? Дышит? Не испугался? Не нахлебался ли этой хлорки?
Какой-то дикий, звериный контроль включился, инстинкт, от которого теперь, походу, до гроба не избавиться.
И вот однажды он выныривает, отплевывается, машет руками так, что брызги во все стороны, и орет на весь комплекс:
– Пап! Пап, гляди! Я сам! Сам поплыл! Ты видел?!
Я видел. Стоял в воде по грудь и улыбался, как последний дебил, наверное. Потому что в этот момент все мои дела не стоили ровным счётом ни черта по сравнению с этим его «Ты видел?!».
Видел, сын. Конечно, видел. И всегда буду смотреть...
Варя все это время оставалась бледной. Прозрачной какой-то.
Чудес никто не обещал. Болезнь не испарилась по щелчку пальцев, медицина ведь не цирк с фокусами. Но после операции забрезжил шанс. Шанс на нормальное существование, на жизнь. И за это уже стоило грызть землю.
И вот настал день выписки. Я, взрослый мужик, повидавший в этой жизни дерьма по локоть, сидел в машине под больничными окнами и мандражировал, как пацан перед первым свиданием.
Бред сивой кобылы, но ладони реально потели.
Я купил пионы. Огромный, тяжелый букет. Те самые, которые она любила еще тогда, когда мы не развалили всё наше общее будущее к чертям собачьим.
Флорист, девчонка молодая, посмотрела на меня с кокетством:
– Вам для женщины?
– Нет, – буркнул я. – Себе беру. В спальне поставлю, любоваться буду.
Она только усмехнулась, а я стоял с этим веником в руках и чувствовал себя полным идиотом.
Идиотом, который еще и костюм зачем-то напялил.
Серьезно. Выбрился до синевы, рубашку свежую хрустящую вытащил, пиджак.
Зачем? Будто я не из кардиологии жену забираю, а в Кремль на прием собрался. Но я всё равно его надел. Потому что не хотел выглядеть как мужик, который «заскочил по пути между делами». Хотел, чтобы она видела, что я ждал этой встречи. Я готовился. Для меня этот день очень важен.
Сижу, вцепившись в руль, сверлю глазами вход в
