дорога в ад. Старая, затасканная фраза, а как точно бьет, сука. Прямо под дых.
Я ведь тогда реально всё поставил на кон. Не играл в благородство, не прикидывался героем. Не совмещал баб из спортивного интереса, как какой-то кобелина. Искренне переживал. Искренне впрягался.
Егору, Нике, этой девчонке с ребенком, которая стояла передо мной в роддоме такая потерянная, что отвернуться было бы просто западло, старался всячески помочь. Я закрывал амбразуры, которые, как мне казалось, обязан был закрыть. Делал, что должен. Как мужик. Как старший. Как тот, кто не имеет права соскочить, когда другим плохо.
А по итогу?
По итогу я просрал Варю.
Просрал право встретить собственного сына из роддома. Потерял его первые шаги, первые зубы и это самое простое, первое «папа» — не выстраданное позже, а естественное. То, что должно было быть моим по праву, а стало чем-то удивительным из-за моей же косорукости и гребаного мессианства.
Столько помогал Нике… Черти бы её подрали. Тянул, решал, прикрывал спину, думал, что спасаю человека. А в результате?
Она несчастна, Егор в клочья, Аня растет на пепелище взрослых развалин.
А Варя… Варя тогда смотрела на всё это со стороны и видела только одно: что я где-то там, с чужой бабой и чужим ребенком. А не с ней.
И как я её сейчас упрекну? Чем? Тем, что она мне не доверилась? А я ей что для этого доверия оставил, кроме пустых обещаний? Какие основания? Слова? Слова у нас, мужиков, товар дешевый, когда дела идут вразрез с тем, что ты несешь.
Всё в этой истории через одно место. Все раненые. Все со своей правдой, от которой сейчас больше вреда, чем пользы.
Тру переносицу, откидываюсь на спинку стула и смотрю на пустую бутылку. Смешно, маза фака. Столько лет живешь с ощущением, что ты если не святой, то хотя бы последовательный. Что у тебя логика железная, решения мужские, ответственность без перекосов. А потом жизнь берет тебя за шкирку и тычет мордой в зеркало: смотри, герой. Вот он, результат твоей «правильности». Вот твоя взрослая, взвешенная позиция. Нравится результат?
Ни черта не нравится.
Но и сидеть теперь, посыпая голову пеплом и размазывая сопли, смысла ноль. Я уже один раз пожил в этом болоте под названием «если бы». Если бы тогда сказал правду… Если бы не соврал в мелочах… Если бы догнал и не отпустил… Если бы не решил за всех, кому и как будет лучше… Если бы не перепутал долг с гордыней.
Хватит.
От этих «если бы» сын не родился бы раньше. Варя не перестала бы лежать сегодня на операционном столе. Егор не стал бы менее искалеченным. Поздно ковырять старые шрамы.
Поднимаюсь из-за стола. Беру стакан, смотрю на него секунду и ставлю обратно. Лишнее. И так в башке гул, как в трансформаторной будке.
Подхожу к окну, отодвигаю занавеску. За стеклом чернота. Снег идет мелкий, ложится на дорожки, заметает следы моих шин. Двор пустой, только свет фонаря выхватывает из темноты калитку.
Открываю створку пошире.
В лицо сразу бьет резкий, холодный воздух. Вдыхаю его полной грудью, до боли в легких.
Сегодня у Вари была операция. И это — единственное, что имеет значение.
Остальное… Остальное мы как-нибудь пережуем. Мужики мы или кто? Пережуем. Сглотнем. И пойдем дальше.
- 46 -
Как вернуть доверие и расположение любимой женщины?
Да чёрт его знает. Если честно, то я без понятия.
Серьёзно. Если бы мне кто-то лет десять назад втирал, что я буду сидеть в три часа ночи на собственной кухне, сверлить глазами тёмное окно и ломать голову над этой хренью, я бы посоветовал этому умнику провериться у психиатра.
Мне всегда казалось, что в жизни всё работает по простой схеме, если мужик нужен, то это видно по глазам, по делам, по тому, как она к тебе прижимается. Если нет, то тоже всё ясно, разошлись как в море корабли.
А все эти тонкие материи про «утраченное доверие», «восстановление расположения» и прочую душевную близость — это оставьте романтикам. Тем, кто любит языком чесать о чувствах дольше, чем реально что-то делает.
Только вот жизнь, сука такая, в очередной раз ухмыльнулась мне в лицо и сунула под нос простую правду.
Действие — это, конечно, база. Без него ты вообще никто. Но если ты однажды крупно, облажался... если ты выбил у неё почву из-под ног, то одного «я пришёл, я всё порешал» уже мало.
Это так не работает. Оказывается, тут нужно время. Тонны времени. И терпение такое, чтобы сидеть и смотреть, как она от тебя закрывается, и не сорваться, не начать орать: «Да я же ради тебя всё делаю!».
А с терпением у меня всегда было, мягко говоря, плохо. Я привык: пришёл, увидел, победил. Если проблема — устранил. Если враг — раздавил. А тут врага нет. Есть только твои собственные косяки, которые теперь стоят между вами бетонной стеной. И кувалдой её не разнесешь, только лоб расшибешь. Эту стену надо разбирать по кирпичику. Медленно. Вдумчиво.
И признавать, что по всем статьям я оказался неправ.
Тяжелая это всё же работа возвращать то, что сам же и разбил вдребезги. Но другой у меня на сегодня нет. И завтра не будет. Пока не справлюсь.
Операция у Вари прошла «штатно».
Ненавижу это слово. В нем столько сухой канцелярщины, что тошно становится. Пока ты там, за дверью, считаешь каждую гребаную секунду и чувствуешь, как время превращается в густой кисель, у них всё «штатно».
Восстанавливалась Варвара тяжело. Долго, со скрипом.
Слабость такая, что ложку держать трудно, постоянная испарина и это её упрямое, колючее «всё нормально». Звучало так фальшиво, что даже Лёвка, пацан мелкий, а просек. Спросил как-то шепотом: «Пап, а почему мама улыбается так, будто ей больно?»
А что я ему скажу? Что так и есть? Что она сейчас ломает себя через колено, лишь бы не казаться слабой? Пришлось просто промолчать и прижать его к себе посильнее.
Пока она была в больнице, мы с малым усиленно врастали друг в друга.
Звучит, может, и бодро, но на деле это было не всегда легко. Лёвка обживал мой дом с такой скоростью, что я только успевал в голове галочки ставить. Это уже не гость, а человек, который с утра по-хозяйски проверяет холодильник, выясняет, где лежат его кружка и тарелка, и искренне недоумевает, почему у меня в ванной
