обыкновенный мажор и просто зажрался своей вседозволенностью, но этот нечеловеческий блеск в глазах…
Меня заметно передергивает, но я маскирую этот нервный жест за тем, что суматошно начинаю поправлять расстегнутый ворот полупрозрачной блузы.
— Нет, милая Линда, так дело не пойдёт, — сокрушенно цокает и с досадой поджимает губы.
И, если быть откровенной, я уже морально готова к тому, что он скажет мне убираться прочь. А если совсем честно — то я безмерна этому рада. Но, вместо этого, молодой человек протягивает загорелую руку и манит меня указательным пальцем к себе.
— Камон, sweetie, — нетерпеливо закатывает глаза и тяжело вздыхает. Грудная клетка парня высоко вздымается, натягивая тугие канаты мышц. — Или ты хочешь сказать, что я не зря столько времени ни с кем не дружил? Все друзья такие занудные? — брезгливо морщится и, странно, но это вызывает у меня на лице подобие настоящей улыбки.
— Друзья бывают разные, Габриэль, — неопределенно пожимаю плечами, не спеша выполнять его просьбу. — Это, как с женой, знаешь… И в горе, и в радости. И в богатстве, и в бедности. Ты не в праве отказаться от своего друга, даже если видишь в нём недостатки… Это называется предательством.
— Так, иди ко мне. Расскажи, какие у тебя есть недостатки, — игриво склоняет голову вбок, а я с ужасом понимаю, что меня охватывает странное предвкушение, которое щекочет своими крыльями затылок, рассыпая по покрову тела странные импульсы.
— Я могу рассказать о них отсюда, — продолжаю стоять на своем, стойко выдерживая контакт с его испепеляющим взором. — Глядя тебе в глаза. Друг напротив друга, разве так не комфортнее?
— Ну, ты бы ещё из соседнего села позвонила и провела сеанс по телефону, — фыркает, вздергивая изогнутую бровь со шрамом. — Не вижу разницы. А я хочу чувствовать человека, — чуть капризно надувает губы, и я улавливаю в, на секунду потухшем взгляде, долю потерянности.
И в силу профессии меня сложно назвать человеком эмпатичным. Если чрезмерно проникаться проблемой каждого, можно легко сойти с ума. Обычно я стараюсь не нырять глубоко, гляжу внутрь с гладкой поверхности, но тут меня охватил кратковременный порыв и желание утонуть…
И именно в это мгновение я уже точно знаю, что сильно об этом пожалею. Он — убийца. Человек с расстройством психики. У таких нельзя идти на поводу, им нельзя верить. Но ноги противятся сигналам мозга, и покорно сдаются, ведя меня к тому, кто глядит на меня исподлобья хищно и жадно, словно лев, легко обхитривший не самую умную косулю.
— Вот, я здесь, — мягко комментирую, аккуратно усевшись полубоком на край дорогого кожаного дивана рядом.
— Отлично, — широко скалится, и эту улыбку спокойно можно было бы назвать кровожадной, если бы не эти очаровательные ямочки на щеках.
Быть может, я просто слишком к нему предвзята из-за того, что Габи убил человека… Да, мать твою, он убил человека! Этому нет оправдания.
— Расскажи мне о себе, — воодушевленно выдыхает, сцепив руки в замок на колене и приготовившись слушать, словно заправский психолог из нас двоих именно он.
— Меня зовут Линда Новак, — начинаю с банальных фраз, пытаясь просчитать в уме, на что он рассчитывает и что хочет извлечь из нашего диалога. — Мне тридцать два года. Родилась и выросла в России, в городе Калининграде… Ты слышал о таком? — решаю вовлечь его в беседу и замечаю в искрящихся глазах напротив лукавые смешинки.
— Кёнигсберг — то ли вопрошает, то ли констатирует, растягивая чувственные губы в кривоватой ухмылке.
— Да, именно, — охотно соглашаюсь, чуть задерживаясь взглядом на широкой выразительной мужской ключице с алеющим пятном, чем-то похожим на синяк. — Ты хорошо знаешь историю, Габи?
— Не отвлекайся, bunny (англ. — лаковое прозвище — "зайка"), — воркует с мягким акцентом, подпирая длинным указательным пальцем висок. — Я тоже родился в России.
От чего-то этот факт приводит меня в легкий трепетный восторг. Будто случайно встретила соседа, будучи на другом конце планеты.
— Несколько лет назад случайно узнала, что здесь, в Румынии у меня есть родственники… Переехала. Живу в небольшом дуплексе в старом доме, доставшемся мне от тётушки. Работаю психологом, — легкомысленно пожимаю плечами, наблюдая за тем, как мужчина напротив задумчиво кусает нижнюю губу, пряча за этим насмешливую улыбку.
— Это всё? — по-детски распахивает большие глаза в обрамлении пушистых тёмно — кофейных ресниц. — А те лет двадцать пять, что вылетели из твоего рассказа, ты чем занималась? В пещере у дракона спала?
Знал бы ты, насколько чертовски близок к истине…
— Нет, — сдержанно смеюсь, пока Габи усаживается поудобнее, случайно задев коленом моё бедро.
Странная реакция моего тела пугает. Кожа в месте касания будто бы покрывается тонкой корочкой льда, вены покрываются инеем. Вместе с этим в районе груди, напротив, будто бы кто-то чиркает спичкой, опаляя изнутри тягучим теплом. Мне нужно, как можно быстрее, покончить с этим, выйти из особняка и выпить таблетки… Иначе, моей карьере конец…
— Ничего особенного, знаешь… Школа, институт, много работы… Неудачные отношения, — зачем-то ляпаю в конце, и взгляд напротив становится хищным, будто у дикого зверя, почуявшего кровь. — Как-то так…
— Оке-е-е-й, милая, давай попробую я…? — кокетливо цокает языком и со взором, полным предвкушения и восторга, подается вперед, ближе ко мне. — Значит, смотри, что я думаю…
7. Глава седьмая
Я сижу за круглым чугунным столиком на открытой веранде кафе — в том самом месте, где тень от полосатого навеса встречается с полуденным солнцем. Воздух пропитан запахом свежесваренного кофе и чуть подгорелой карамели. Где-то вдали монотонно гудят автомобили, но здесь, за ажурной оградой, время будто замедляется, растягиваясь, как тягучая патока.
Стол чуть шершавый на ощупь — старый, но ухоженный, с потёртостями, которые рассказывают немые истории о десятках рук, касавшихся его поверхности. Беру в руку чашку из тонкого фарфора, уже наполовину опустевшую, и задумчиво делаю маленький глоток: горький, с легкой кислинкой, как и должно быть…
Прикрываю глаза и медленно вздыхаю.
«— Смотри, Линда, — Габи воодушевленно хлопает в ладоши и кладет подбородок на замок из рук. — Ты слишком сдержана, не проявляешь эмоции, в твоих глазах грусть и настороженность. И я мог бы предположить, что это издержки профессии, либо опасение — недоверие по отношению ко мне, — усмехаюсь с неприкрытым скептицизмом и сама не замечаю, как отгораживаюсь от мужчины, скрещивая руки на груди. — Но, нет, — равнодушно продолжает, не отпуская меня с прицела чуть прищуренных сине — зеленых глаз. — Я думаю, что этой броней ты обрастала с детства… Предположим, обделена вниманием родителей? Или, вовсе росла без них…?»
Распахиваю веки и окидываю взглядом полупустую веранду.
