та-а-акие закаты!
— Ничего себе у вас с Фильфиневичем шуры-муры! — выдает Реня удивленно и вместе с тем одобрительно.
Как это часто бывает, случайно брошенная фраза выуживает из глубин нашей памяти очередную допотопную песню, и мы, не сговариваясь, в один голос затягиваем: «Шуры-муры мы крутили с тобою! То ли летом, то ранней весною…».
И преспокойно продолжаем разговор.
— Не, ну ты даешь, Шмидт! — Реня трясет головой, вцепляясь в свою чашку. — Это же реально бомба! Как же я рада за тебя, Фиалка! Кстати, клип — топ!!! Видела, сколько миллионов просмотров собрал?! И это за три дня!
Я улыбаюсь шире.
— Было реально сложно, — делюсь на волне бурных переживаний. — Это не клубная сцена, где ты полагаешься только на свое видение. Там сотни дублей, придирающийся к мелочам оператор, такой же дотошный режиссер, трудоемкая постановка света, умение правильно ему открыться… В общем, куча заморочек!
— Зато результат какой, — Реня в восторге. — На сцене тоже далеко не всем позволено показывать сугубо свое видение — это я так, к слову. А ты молодец! Я же говорила, что у тебя талант! Вот не зря тебя везде выделяли!
— Может, и не зря… — легко пожимаю плечами. — Но мне надо другое. Свобода. Свои правила.
— Понимаю, — кивает Реня. — На что потратишь первый гонорар?
— Часть сегодня выдала… Вот сейчас не поверишь! — хлопаю в ладони, разгоняя предвкушение. — Я записалась на курсы вождения! Представь! Я!
— Ого-го, — подруга искренне округляет глаза. — Вот это поворот!
— Да, вот так. А знаешь, что подтолкнуло? Елизар! Хочу в следующем году отдать его в обычную школу. Сама возить буду, чтобы поменьше этой наемщины… Ну, ты знаешь, я не против рабочего класса, никак нет. Сама из них. Но когда детей вешают на чужих людей — негодую категорически!
— В этом вся ты, — хмыкает Ривкерман. — Но погоди… — прищуривается. — Значит, себя ты уже не считаешь чужой?
Вопрос хороший. Первый раз с ним сталкиваюсь.
Но с ответом не задерживаюсь.
— Конечно, нет.
— Вот это… с твоим-то характером… дикость… — бормочет Реня растерянно. — Может, Елизар в какой-то из жизней тоже с вами был?
После того срыва у Чарушиных я рассказала кое-что о прошлом и Ривкерман. Вот теперь периодически и интересуется.
— Мне тоже так кажется, — признаюсь с дрожью. — К счастью, я не помню, в качестве кого… Иначе бы точно сошла с ума! Достаточно того, что я чувствую в нем близкую душу.
— С кем еще у тебя такое? Ну-ну? Может, со мной?
Мотаю головой.
— С отцом Димы, — делюсь неохотно. — Но по нему ощущения двойственные. То он мне нравится, то… отзывается во мне какой-то тревожной нотой, будто я что-то важное о нем забыла.
Реня округляет глаза и зависает. Сидит и даже не моргает.
А потом вдруг, махнув рукой, подытоживает весь наш диалог:
— Твой мужик — крутой производственник, который придумал стальные канаты и, вероятно, видел самого Гитлера. Пацан — родственная душа. Будущий свекор — серый кардинал. Свекровь — перевоплощение королевы Англии. А ты — бизнесвумен с панорамными окнами.
— Господь с тобой… Дима не видел Гитлера! — шикаю на нее, прикрывая ладонями лицо. — И стальные канаты, уж конечно, не он придумал. Это технологии из-за бугра…
— От Гитлера!
— Уймись уже!
— Ладно-ладно…
— И с чего ты взяла, что Катерина Ивановна — какая-то там королева? Пф-ф! У нее только замашки! Королева в нашем междусобойчике только одна!
Реня гогочет, абсолютно не заботясь о том, как это выглядит со стороны.
— Я помню, как ты мне втирала, что у тебя дара Ясмин нет! А у тебя — еще похлеще! Ну вспомни уже, кем была я!!! Ну!
Я со смехом бросаю в нее смятой салфеткой.
— Лучше скажи… — подбираюсь издалека. — В студию ко мне перейдешь? — толкаю и замираю, не дыша.
— В студию, значит? — повторяет подруга, растягивая слова. — А что, босс, условия какие?
Явно пытается скрыть, как сильно потрясена моим предложением.
— Сказочные, — подмигиваю ей. — График гибкий, босс душевный, кофе бесконечный.
— Зарплата?
— Первые месяцы — на бич-бутерброды, а потом — делим все напополам.
Реня присвистывает.
— А делать-то что? Ты же знаешь, что с фантазией у меня туго. Я только по сценарию могу танцевать.
— Да брось… Ты у меня станешь звездой, Ривкерман!
— Угу, — скрещивает руки на груди. — Ты лицо студии, а я… голос?
— И харизма!
— Харизма у тебя своя есть.
— Дабл всегда ярче горит!
— А если я облажаюсь? Конкретно так…
— Это моя прерогатива.
— Ну все-таки…
— Тогда я просто скажу, что у тебя не тот лунный день.
Она смеется, качает головой.
— Ну ты и проныра, Шмидт… — откидывается на спинку стула, прищуривается. — Нет, серьезно?
— Серьезно. Ты крутая, я это знаю. И люди это увидят.
Реня делает вид, что размышляет, но я уже вижу, что зацепило.
— Ну… — тянет с нарочитым сомнением. — Спроси меня еще раз.
— Легко, — ухмыляюсь. — В студию ко мне перейдешь?
Она смотрит на меня секунду, потом срывается на смех и всплескивает руками.
— Да ну тебя! Пробуем!
На радостях вскакиваем, чтобы обняться. Но сначала, по приколу, обмениваемся важным рукопожатиями. А потом уже, выдавая настоящие эмоции, затискиваем друг друга.
Еще немного болтаем, допивая латте.
И с верой в светлое будущее разбегаемся по домам.
В автобусе, рассеянно глядя в окно, думаю, что приготовить на ужин. В последнее время часто беру на себя эту обязанность. По возможности, конечно. Если вечер занят, или устала, то прошу Зою о доставке из общей кухни Фильфиневичей.
Уже дома, когда я готовлю начинку к блинам по-мексикански, прилетает сообщение от Димы.
Твой Идол: Как дела?
Первое за день. На работе он, кажется, забывает обо всем. Но, как ни странно, меня это не задевает.
Во-первых, я помню именно такого Диму.
Во-вторых, в этот момент он, кроме того, что зарабатывает деньги, можно сказать, заботится о Елизаре.
Твоя Богиня: Живу свою лучшую жизнь!
Обычно я почем зря эмоции не расплескиваю. Но тут вдруг не могу сдержаться.
Пусть знает.
Твой Идол: Не слишком ли ты счастливая, когда меня нет?
Глядя на экран, усмехаюсь.
Твоя Богиня: Но ты же без меня тоже находишь счастье. В любимом деле.
Ответ уходит, но ощущение, будто разговор только начинается.
Твой Идол: Это относительно.
Твой Идол: Прям в натяжку.
Твой Идол: Я то точно знаю, что когда тебя нет, то эта работа не заполняет дыры.
Замираю, чтобы перечитать это сообщение несколько раз подряд, но так и оставляю его неотвеченным.
Пока готовлю ужин, пытаюсь отстоять хотя бы чуточку здравомыслия — ту его часть, что твердит: вечной любви не существует, верность непостоянна, преданность невозможна, а боль неизбежна.
Только вот сердце
