имеем ее мать, я проследил, чтобы ничего не пропустила. И трахнул бы и малолетку. Но моя мстительная мышка просила оставить это на десерт. Для тебя.
Я чертов адовый котел, в котором кипит и варится все естество. Ад на земле существует. Не после смерти. Ад, это когда твоих близких ломают, а ты бессилен это изменить.
Давлю обжигающий ор в глотке, захлебываюсь им, жую собственную челюсть. Настя не смотрит на меня, только на дочь, плачет, сотрясаясь хрупким телом. Какие же у нее тонкие острые ключицы. Они в красных пятнах от рук этого ублюдка. Я забил на его поиски, и это уничтожает сейчас всех, кто мне дорог. Все плывет перед глазами.
Варя. Лиза. Настя. Он их не отпустит. Не отпустит. Будет пытать на моих глазах, убивать медленно. Лучше пусть убьет всех сразу, чем продолжит мучить. Еще никогда я не взывал к старухе с косой так отчаянно. Я готов. Забери их, старая, если я не могу их защитить, спасти. Забери. И делай со мной после, что хочешь. Готов служить тебе вечно.
— Кто? — имя падлы мне ничего не даст. Но я должен знать, кто меня предал.
— Я.
Поворачиваюсь на знакомый звонкий голос.
Не могу поверить.
Она?
Но почему?! Зачем?! Она же…
Глава 30
Варвара.
Анну, то есть Настю, заводят в комнату первой. За ней — Лизу. Господи, что с ними сделали?! Рев Захара наполнен всепоглощающим ужасом и таким страданием, что рвет меня на части.
Плачу, видя их опухшие лица, синяки, спутанные волосы. Разбитые губы и гематома под левым глазом Насти, как и разорванная на груди футболка, джинсы с вырванным замком на ширинке не оставляют сомнений в том, каким именно издевательствам она подверглась.
Кричу и вскакиваю, а уже через секунду лечу обратно на стул от удара по лицу. Вкус крови во рту говорит о разбитых губах. Но это ничто по сравнению с тем, через что уже прошли жена и дочь Захара. И это не закончится. Наши мучители не остановятся. Они хотят заставить Захара страдать сильнее. Я боюсь смотреть на него.
Когда в комнате подает голос женщина, которую я считала другом, я на миг даже радуюсь. Ведь это невозможно. Значит, это сон. Я проснусь. Постучу по окну три раза и по возможности забуду этот кошмар.
Но это ее лицо.
Ее волосы.
Ее запах духов, который я чувствую, когда она наклоняется ко мне, берет мое лицо за скулы и смотрит так, будто никогда раньше не видела. Только вот выражение ее лица я не узнаю. В нем пылает неприкрытая ненависть, такая мощная, что обладает осязаемой силой, давит на кожу, оседает на ней слоем радиации. Пытаюсь вырвать лицо из ее хватки. Она сильнее давит на кожу пальцами, мнет разбитые губы и останавливается одним из них на родинке над губой.
— Ты стала приятной неожиданностью. Хоть я и не сразу поняла, кто ты. Твоя родинка помогла. Как я могла забыть про тебя? Я ведь ходила на тебя посмотреть. Девочка, о которой ходили слухи, что ее домогался педофил. — Она отпускает мое лицо и в следующее мгновение бьет по нему. — Лгунья! Мелкая подлая лгунья! Ты сотворила эту наглую ложь, оклеветав его! Твои родители вовремя вычислили вранье. Но я узнала о нем. Или это Шишкин пустил слух, чтобы скостить себе срок? В любом случае, ты поплатишься за эту гнусную ложь. Вместе с ним. Здравствуй, Захар.
— Саша?.. — я плачу не от боли в губах, щеке, а от того, что происходит, и в то же время от полной растерянности: о чем она говорит?
— Кто ты, блядь, такая? — рычит Захар.
— Всегда невеста, никогда жена, — с безумным влажным блеском в глазах напевает Саша. — Ты убил его, — она переходит на шипение сквозь сжатые зубы. — За неделю до нашей свадьбы! — с каждым новым словом голос ее все безумнее, ожесточеннее, скачет в громкости то вверх, то вниз. — Я потеряла нашего ребенка, из-за тебя, — она тянется рукой к животу и гладит его, как беременная. — Мы должны были пожениться. Я хотела дочь.
— У тебя есть дочь, Саша. Есения. Есть муж. Гордей, — Захар пытается ее вразумить, а я теряю из ее рассказа что-то важное, какую-то существенную деталь.
— И что? Мне сказать тебе спасибо? Да я к Гордею пошла только, чтобы подобраться к тебе! Я не собиралась рожать от него! Но ты прав, теперь у меня есть дочь. А ты… ты лишишься всего, как я тогда, когда ты убил Пашу! А потом пытался пустить слух, что защищал девчонку в подъезде. Ее! — не оборачиваясь ко мне, Саша тыкает пальцем в мою сторону. — Скажи мне, глядя в глаза, что ты просто убил его, оклеветал. И я отпущу их.
Теперь вся картинка в моей голове встает по своим местам, собрав ее разрозненные части вместе. Подъезд. Мои страхи. Рука, зажимающая мой рот. Спущенные трусики. Его жуткие глаза с огромными зрачками. Кровь на лице, стенах. Захар. Папа.
— Так этого монстра звали Паша? Ты знаешь, сколько мне было лет, Саша? Я все вспомнила. Вот почему я не могла зайти в подъезд! Восемь! Саша, мне было восемь! Я была во втором классе! Через сколько лет в школу пойдет Есения?
С воплем раненого животного жена Гордея бросается на меня и сдавливает шею. Я начинаю хрипеть. В спину врезаются железные рейки от спинки стула.
— Угомонись! — оттаскивает ее Петров. — Ты мне обещала шоу! Передумала? Мне еще нужно подписать бумаги!
— Посмотри на нее! Она предала своего мужа и ребенка, чтобы быть ближе ко мне. — говорит Захар Петрову. — Предаст и тебя. Сдаст. Я подпишу, что надо. Отпусти их. Или… сделай все быстро…
Я понимаю, о чем просит Захар.
Чтобы мы… не мучались. Он просит убить нас быстро…
Если так суждено, то в последнюю нашу минуту я хочу не только видеть свое отражение в его глазах, но и дотронуться, держать за руку. Видеть его… трогать его… в любом другом измерении, куда мы попадем. Я буду так крепко держаться за его душу, что даже там мы останемся вместе.
Обезумевшая Саша мечется взглядом между нашими стульями и приосанивается. Шумно выдыхает, вытирая слезы. Она плакала? Я и не заметила. Разве монстры умеют плакать? Не узнаю в ней человека, которого, как я думала, знаю. Неужели месть может так затмить разум? Она правда рассчитывает после массовых убийств спокойно вернуться в свою жизнь, жить с Гордеем и растить дочь?
