к горю: не причитает, не плачет, не говорит об этом. И это страшнее любой другой естественной реакции. Лучше бы падала наземь, рыдала, стенала, крушила все вокруг. Но не так. Лиза дышит, моргает, ходит, но будто ее больше нет, будто сраженная одним на двоих выстрелом, вместе с матерью. Мне говорят, что так бывает, что это пройдет, такая защитная форма психики справиться с болью — отрешение.
Когда Настю в белом кружевном платье невесты, лежащую в бело-сиреневых живых цветах опускают в землю в коробе из вишневого дерева, Настя обожала вишню, Лиза так и не шевелится. Ни стона. Ни слезы.
Наклоняюсь и зачерпываю сырую землю. Вкладываю в холодную дрожащую ладонь дочери, но вместо того, чтобы бросить ее на деревянную крышку, как предписывают поминальные традиции, она сжимает землю до состояния комка и роняет у своих ног. Отворачивается, идет прочь. Она не может смириться с уходом матери. Отказывается прощаться. Хоть и последнее, что видели ее глаза — надругательство, избиение и жестокое убийство. Делаю шаг за ней, но кто-то тянет меня за рукав.
— Оставь ее. Дай ей немного побыть одной, — Варя гладит меня по плечу.
Я поднимаю взгляд на ее лицо. Появившиеся заломы кожи на лбу и возле глаз, от пазух носа до кончиков губ делают ее старше лет на десять. Скорбь окрасила любимое лицо в сероватый оттенок, который не может спрятать и жирный слой косметики, с которым ей помогала Даша.
Настя погибла. Варя и Лиза выжили. Но мы все потеряли часть себя, своей души, пойманные в капкан моего прошлого. Я всех подвел. И я не знаю, как помочь моим девочкам оправиться, вернуться к жизни.
— Ты ни в чем не виноват. Она бы убила нас всех, кого бы ты ни выбрал. Ты же знаешь? — Варя в сотый раз говорит одно и то же, но мне не легче.
Варя не обвиняла в предательстве, не требовала каких-либо объяснений, смиренно приняв мой “выбор не в ее пользу” и осталась рядом, несмотря ни на что.
Гордей не пришел на похороны. Он перестал выходить на связь, взяв недельный отпуск. Одному богу известно, через что он прошел и как будет с этим жить. Как только прошла дезориентация от слезоточивого газа, я лично хотел избавиться от Саши. Таким мразям не место даже в тюрьме. Естественно, я бы избавил друга от подробностей и отправил ее в ад не на его глазах. Но он предпочел другое:
— Я сам, — сказал как отрезал.
— Гордей, я бы никогда ничего не сделала тебе или дочке. Только ему. Он должен был ответить! Он убил моего нерожденного ребенка! — Саша с раненной рукой, из которой лилась и лилась кровь, валялась у него в ногах, когда он избавлял меня от веревок. — Давай уедем. Втроем. Туда, где он нас не достанет. Я люблю тебя… Я бы не тронула Варю, Лизу, только его…
— Ребята, самоуправство не выход. Ее посадят. Я прослежу, чтобы надолго, — настаивает на законном исходе для преступницы Борис Васнецов, отец Вари, который уже освободил дочь и передал подъехавшему Герману, чтобы он вывел ее и осмотрел. — Свидетелей много. Ни она, ни Петров не отмажутся, это я вам обещаю.
— Гордей, не отдавай меня им! Они убьют меня в тюрьме! Я знаю, как это делается! Я же мать твоего ребенка, — она продолжала цепляться за его ноги.
Когда мы оба встали и повернулись к ней, Гордей похлопал меня по плечу, кивнув в сторону тела Насти и сидящей у него Лизы. Дочка держала мать за руку и покачивалась как в трансе.
— У моего ребенка нет матери. Пропала без вести, — ответил преданный собственной женой Романов Васнецову и поволок Сашу за волосы к выходу. — Я сам избавлюсь от нее, — это он уже сказал мне, шевеля одними губами, лицо стало безжизненной маской. — Иди к дочери. Ты ей нужен.
И вот сегодня, после похорон бывшей жены, мы едем на выписку Вариной младшей сестры из родильного дома. Марьяна родила дочку на неделю раньше, и это спасло ее от смертельной рулетки Саши, ведь она звала ее в тот трагический день на вечеринку “устроить сюрприз для Вари”.
Одному богу известно, что Саша задумала и как использовала бы беременную девушку в своих психологических манипуляциях с летальным уклоном. Малышка своим рождением спасла себя и маму от опасности. Ее назвали Анной.
Варя говорит, что имя выбрано не случайно, что оно часть имени Марьяны. Я ей верю. Анна. Так звали Настю в ее новой тайной жизни. И теперь это имя носит маленькая девочка, рожденная в день, когда моей бывшей жены не стало.
Жизнь — сложная штука. Она плетет такие тонкие, едва уловимые нити между жизнями близких тебе людей, связывая прошлое, настоящее и будущее. Стирает грань между концом и началом. Забирает и дает одновременно.
Каким-то образом Варя уговорила Лизу поехать с нами. Она просит больше не называть ее Соней, настаивает на Лизе. С чем связано такое решение, не объясняет. Правильно ли это, не знаю, ведь она всю жизнь считала себя Соней, но в глубине души я рад. Моя Лиза снова будет Лизой.
Дочка отказалась жить с нами и ночует в квартире бабушки, где жила в последнее время с с матерью. Варя настояла на психологе для Лизы, зная по себе, как сильно травмирующий опыт влияет на всю дальнейшую жизнь. Пока мы остановились на ежедневных сеансах, Лиза не против. Она вообще слишком послушна, кроме выбора места проживания, пассивна, безэмоциональна. Не плачет. И это, как говорит ее специалист, признак того, что она замкнулась в себе и не дает выйти чувствам наружу, отказывается их проживать. И еще она стала странно краситься. Жирная черная подводка вокруг глаз делает их карикатурно мультяшными, а искусственный белый тон на лице похож на известку, которой белят потолки, и он скрывает естественный цвет ее кожи.
Варя просит быть терпимее и позволить ей пусть таким странным способом справляться со своей болью. Я прислушиваюсь к ее советам, но все же продолжаю уговаривать Лизу перебраться к нам. А пока она отказывается, мы все свободное время от организации похорон и допросов полиции проводим вместе. Дочка практически не разговаривает, слабо идет на контакт, но мы хотя бы вместе.
Сама Варвара старается не говорить о недавних событиях, быть рядом со мной и Лизой, улыбаться и делать вид, что все хорошо. Но я-то вижу, как она вздрагивает от телефонных звонков, резких звуков и как подолгу смотрит в одну
