малютку не искусали комары.
Пока мужчины готовят себе посадочные места и удочки на берегу, мы с Лизой гуляем с коляской, перекинув обязанности по обеду на маму и Марьяшу.
От жары белый тональный крем на лице Лизы и обильная черная подводка для глаз подтекают, блестят на солнце, но она отказывается от моего предложения воспользоваться салфетками для снятия макияжа. Они теперь всегда лежат в моей сумочке, на случай, если Лиза захочет смыть эту косметическую “маску” с лица.
Изначально она не хотела ехать с нами, но как узнала, что мы берем Марьяшу с Анюткой, сразу же передумала. Моя племянница действует на Лизу успокаивающе. С ней она, незаметно для себя, начинает улыбаться. А еще она приходит к Марьяше в гости водиться с малышкой, о чем просила сестру не говорить мне и Захару. Но она сказала, зная, как сильно мы переживаем за Лизу. Она часто ходит на кладбище к маме. Иногда берет с собой Захара. Скорбит молча. И так и ни разу не заплакала. Ни с нами, ни на сеансе у психолога. Как-то она призналась мне, что хочет поплакать, но не может. Я плачу за нас обеих. Когда не видит Захар. Смерть Насти стала и для меня потрясением. Жизнь эту хрупкую красивую женщину не щадила. Для меня она, как и ее душа, была красивой, несмотря на все ее шрамы.
Я иду рядом с коляской, которую катит Лиза, и гоню от себя мысли, что было бы, получись у Саши заманить в ловушку мою сестру. Не думать об этом, не думать. Сосредотачиваюсь на мягкой игрушке, болтающейся из стороны в сторону на дуге короба коляски. Это вязаный поросенок в смешном комбинезоне и желтом колпаке. Хрю-Хрю.
Все хорошо. Марьяша и Анютка в порядке. Захар и Лиза живы. И, как говорила Настя, жизнь продолжается… Она, правда, продолжается. И мы все, и особенно сопящая в коляске племянница с крохотным пальчиком во рту — тому доказательство.
Спустя час после нашего приезда малышка Анютка дала всем разгона, раскапризничалась и успокоилась только на руках у Захара, как бы это ни было странно. У этой троицы: Захара, Лизы и Анюты, какая-то особенная связь. Мы не раз говорили об этом с Марьяшей. Я даже немного ревную. Но, если быть честной с собой, счастлива. Мои близкие люди смогли найти общий язык, и даже папа суров к Захару только для виду. На самом деле он давно принял его в нашу семью. И доказательство тому не только домашние тапочки для Захара, которые он не разрешает надевать даже мне. Он всегда спрашивает, как мой “парень”, когда звонит. Советуется с ним по поводу выбора колес для машины. И сам предложил Высоцким сделать Шишкина крестным папой для их дочки. Это было особенно неожиданным. Захара об этом спросила Марьяша, а когда тот, не раздумывая, согласился, шепнула мне об инициаторе предложения.
Когда мы сидим за обеденным столом, мне кажется, что Захар нервничает. От него исходят волны напряжения и даже кружку с чаем он с такой силой сжимает, что пластик вполне может треснуть.
— Все хорошо? — спрашиваю тихо, чтобы никто, кроме Захара, не услышал.
— Да, — с волнением в голосе отвечает Захар и ставит чай на стол.
— Что случилось? — мечу взгляд между ним и равнодушно жующей овощной салат Лизой, пытаясь найти причину для его беспокойства.
Захар нервно поправляет козырек своей кепки, чем приводит меня в еще большее замешательство, и резко встает, зацепляя одноразовую мягкую скатерть на столе. Пластиковая кружка с чаем падает, заливая стол коричневой жидкостью. Мама кидает на пятно полотенце и машет рукой, мол, ничего страшного. А я снизу вверх смотрю на Захара и отчего-то сердце отдает ударами от желудка до шеи. За столом все замолкают. Даже маленькая Анюта, активно насасывающая силиконовый грызунок-цветочек, внимательно смотрит на своего крестного папу.
— Борис Михайлович, Тамара Александровна, — обращается он к моим родителям и ищет что-то в кармане.
Я поджимаю губы и сдерживаю резко появившиеся слезы в глазах, догадываясь, что он хочет сделать. А если я ошибаюсь? Вот выставлю себя дурой с заплаканными глазами. Может, он просто решил сказать тост? А я уже мысленно фату невесты на себя примерила.
Папа встает. Уголки его рта нервно дергаются. Мама делает то же самое — встает и прижимает к груди руки. Так-так-так, они подумали о том же, о чем и я? А если все мы ошибаемся? Мы не обсуждали свадьбу с Шишкиным. Вот неловко-то будет.
Смотрю на Лизу, которая переводит взгляд с отца на моих родителей, на меня, и перестает жевать салат, просто убирает вилку на стол, изображая отсутствие интереса. Но я замечаю, как начинает дрожать ее подбородок. Ой-ой-ой, что же сейчас будет на этой солнечной поляне у реки Исети. И чтобы это ни было, оно закручивает не меня одну в эмоциональные сети, заставляя нас трепыхаться в них как пойманная в силки рыба.
— Я прошу у вас руки вашей дочери.
Вот он и сказал это. Марьяша пихает меня локтем в бок, а мама, практически не шевеля губами, шикает:
— Встань ты уже. Чего сидишь?
Нерешительно встаю. Щеки под лучами палящего солнца начинают гореть. Захар берет меня за руку, но смотрит на моего папу. Тот обходит стол и идет к нам. Мама за ним.
— Ну, руку ты уже взял, — папа серьезно смотрит на наши сцепленные пальцы. Я хочу одернуть их, как будто меня поймали за мелким шкодничеством, но Захар их крепко держит. Как и мое взволнованное сердце. — Мы давно приняли тебя в семью. — Похлопывает его по плечу и отступает на шаг. — Теперь решение за Варей.
От папиных слов воздух вокруг окрашивается в радость. Мы давно приняли его в семью. В семью. Мне становится легче дышать, а палящие лучи перестают так сильно жарить щеки. Захар замечает, что я щурусь, отпускает мою руку и надевает мне на голову свою кепку. Кивает папе. И встает на одно колено, протягивая мне кольцо из белого металла с аккуратным белым камнем, мерцающим на солнце.
— Ты выйдешь за меня?
— Да, — не узнаю свой голос. Присаживаюсь на корточки рядом с Захаром. Кепка мне большая. Сползает на лицо. Кручу козырек кепки назад. — Я согласна стать Варварой Борисовной Шишкиной. Придется менять все документы, — как обычно, нелепо шучу, скрывая за игривостью мандраж.
Касаюсь его мягких, теплых и таких родных губ, обнимаю со всей силы, на которую способны мои руки. Захар надевает на мой безымянный палец правой руки
