class="p1">Эта досадная мысль звучит в голове всю дорогу до дома, пока я укладываю Коляна спать, и когда верчусь с бока на бок уже в своей кровати. Мест действительно нет. Я никого не обманывал. Конкурс высокий. Родители ломятся каждый год. У каждого своя история. У каждого свой особый случай. Если начать делать исключения, система, которую я строил не один год, посыплется. Доверие родителей пошатнется. А мне оно на кой?
Переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Тени от фонаря за окном медленно ползут по истрескавшейся штукатурке. Черт! Знаю же, что нельзя позволять личному лезть туда, куда не следует. Но позволяю. Оправдывая себя лишь тем, что делаю я это не для Эллы. И даже не для ее сына. А… Может быть, для себя. Для того парня, которого тоже никто не хотел брать в кадетское, о котором я грезил. И лишь один человек, я и сейчас хорошо его помню, сказал отцу: «Придете завтра к восьми. Посмотрим». И тоже, да, никаких гарантий. Просто возможность. Но иногда этого более чем достаточно.
Если пацан завалит физуху, я скажу «нет». Если сдаст — начнётся совсем другая история. И я пока не уверен, готов ли к ней. Но шаг к этому уже сделан. А назад я не хожу.
Просыпаюсь утром по будильнику. Жму кнопку на кофемашине, вбиваю шесть яиц в сковороду, а пока яичница доходит под крышкой, быстро принимаю контрастный душ.
— Николь! Вставай. Умывайся, и завтракать. Шнеля-шнеля!
Пока хмурая мелкая возится, нарезаю нам на скорую руку салат. Крошу айсберг, рублю помидоры-черри и фигачу туда банку тунца. Не знаю, что там дочь рассказала людоедочке по поводу моих кулинарных способностей, сам я считаю, что готовлю весьма неплохо. В еде главное, что? Сбалансированность белков, жиров и углеводов.
То-то ты, Макар Иванович, о сбалансированности думал, когда наворачивал борщ с сальцем!
Нахмурившись, подогреваю молоко для Коляна и всыпаю туда пару ложек Несквика. Дочь как раз заканчивает наводить красоту и присоединяется ко мне в кухне. Ставлю перед ней тарелку и чашку.
— Спасибо, папочка.
Смотрю на нее, и сердце тает. Наташка, конечно, та еще сука. Но за дочь я ей буду благодарен до конца жизни.
— Ну и погодка, — вздыхает малая. Я выглядываю в окно и, наконец, замечаю, что там и впрямь вьюжит. Почесав в макушке, выхожу в прихожую, вынимаю китель из шкафа и достаю злосчастную визитку. Ты смотри… Не зря мне, получается, людоедочка ее оставила. Набираю указанный номер. Долго слушаю гудки… Злюсь. Зачем она мне свой номер давала, если не думала отвечать?!
Но когда я уж собираюсь сбросить, в трубке раздается робкое:
— Да…
— Доброе утро, Элла Леонидовна. Это Макар Иванович…
— Ох… — как будто всхлипывает она. — Макар…
— А ты кого ждала? — вдруг напрягаюсь, услышав в ее голосе что-то сродни панике. — Бывший твой, что ли, звонил? Вышел никак? — сощуриваюсь.
— Не знаю. Этот номер он еще, наверное, не знает. А так бы звонил, да. Ему для этого и выходить никуда не надо.
Твою мать! Ну, да. То, что у этих урок в зоне и телефоны есть, и связь, ни для кого не секрет. Просто до этого я как-то не задумывался о том, что этот мудак Элке из заключения наяривает.
— Макар кхм… Иванович, ты еще здесь?
— Да… Я чего звоню? На улице морозяка. И гололед. Дорожка наверняка будет скользкая. Так что пусть малой дома хорошо разогреется. Ну и обувь… У него нормальная? В гололед не убьется?
— О! — вздыхает Эллочка и кажется, или нет, как будто шмыгает носом. — С-спасибо, что обратили на это внимание. Я подумаю, что можно сделать.
— Можем перенести смотр, — все сильнее нервничая, замечаю я. Мысль о том, чтобы что-то куда-то переносить, мне категорически не нравится. Ведь она означает, что мне придется неизвестно как долго нет-нет да и возвращаться к Эллочке мыслями. Но и не дать ей такой возможности я не могу.
— Нет у нас времени переносить, — устало вздыхает та. А потом, будто опомнившись, меняет интонацию, и ее «до встречи» звучит привычно жизнерадостно. Но почему-то я думаю, что это все — напускное.
В кухню возвращаюсь хмурым. Колян сидит на стуле, поджав одну ногу под себя, а второй болтая, и с удовольствием уплетает яичницу.
— Пап… — спрашивает с набитым ртом. — А если Кирилл не сдаст твои нормативы, мы же всё равно будем с ним дружить?
Ну, и что тут скажешь?
— Это не связано. Спорт и дружба — разные вещи.
— That’s right! (прим. автора: именно!) — кивает головешкой малая.
– Не вздумай только учить парня плохим словам.
Колян смеется, прикрыв рот маленькой ладошкой.
– Смешно тебе? Я до сих пор в шоке, что ты сама их знаешь! — подхватываю мелочь на руки, усаживаю на согнутый локоть, а свободной рукой убираю тарелки в посудомойку. Николь заливисто хохочет.
– Когда уже откроют твой сад? Болтаешься со мной, как беспризорник. Может, тебя к деду в деревню отправить?
– Не-е-е-ет! — ахает Николь. — Я хочу посмотреть, как Кирюха сдаст нормативы.
– Ну, ладно.
Выходим из дома раньше обычного. Воздух сухой, колючий, мороз давит. Под ногами хрустит наст, какие уж тут забеги?
Подхожу к машине, и, конечно же, взгляд останавливается на царапине. Она будто бы раздалась за ночь. Хотя, конечно, мне это только кажется. Провожу пальцем по лаку. Ледяной металл холодит кожу. И снова та же мысль: если не убрать — будет раздражать. Если убрать — все равно ведь хрен забуду, что она когда-то была.
— Пап, поехали! — тянет меня за рукав Николь.
По дороге к училищу небо стремительно меняет окрас, наливаясь ртутной тяжестью. И поднимается шквальный ветер. Дорогу местами переметает. Сжимаю руль чуть крепче. Отменить бы все к чертям! Так Элла сказала, что тянуть некуда.
Парковка почти пустая. Я успеваю прорваться, а другим сотрудникам, скорее всего, придется постоять в пробках. Выходим из машины, прячась в воротниках от летящей в лицо снежной крошки, которая здорово осложняет дыхание.
Через секунду вижу их. Элла с Кириллом уже, оказывается, здесь! Стоят у ворот, пригибаясь под ветром. Элла кутается в пуховик, защищая своей фигурой от ветра сына. Меня эта ее жертвенность цепляет. Хотя, в моем понимании, так бы поступила любая нормальная мать.
Удерживая
