хуже того, что произошло прошлой ночью. Я избивал, пытал и убивал бесчисленное количество людей по их приказу: вырывал ногти, отрезал пальцы на ногах, а однажды мне даже пришлось выковыривать глаз у парня столовой ложкой. Это до сих пор не даёт мне покоя. Но убийство одного из «Сынов дьявола» обычно было честью, которой старый режим удостаивал себя или своих сыновей в качестве посвящения. Почему-то мне ещё хуже от осознания того, что свежая кровь на моих руках принадлежала человеку, который мне доверял.
Кажется, этот факт тяготит не только меня, потому что, хотя в клубе по-прежнему полно членов клуба и байкеров, которые пьют и играют в бильярд, сегодня здесь гораздо меньше веселья. Я возвращаюсь к французским дверям, ведущим в жилые помещения, и направляюсь прямиком в свою комнату. Больше никаких проволочек, пора поговорить с Уинтер.
Но когда я открываю дверь, у меня замирает сердце. Её здесь нет. Я оглядываюсь по сторонам, надеясь найти записку или что-то ещё, что могло бы подсказать мне, куда она ушла. Её байкерские ботинки тоже отсутствуют. Это единственный намёк, который я получаю, и у меня сжимается грудь, когда в голове проносится мысль, что она, возможно, сбежала.
Возможно, я зашёл слишком далеко, и она решила проигнорировать мои предупреждения и отправиться в город, чтобы найти свой собственный путь. Моё сердцебиение учащается, когда я начинаю беспокоиться за её безопасность. У неё были часы, чтобы добраться туда, куда она, чёрт возьми, направилась, часы, чтобы её подобрал на дороге незнакомец или, что ещё хуже, кто-то из её знакомых.
Затем в голову приходит ещё более мрачная мысль. Что, если Марк, или Рико, или кто-то из других «Сынов дьявола», если уж на то пошло, решили лишить меня выбора и сами отвезли её в Блэкмур, прежде чем я успел их остановить? От этой мысли я вздрагиваю. Они бы не осмелились зайти так далеко. Не осмелились бы? С другой стороны, я полагаю, что, когда дело доходит до этого, у них столько же прав принять такое решение, сколько и у меня, потому что на кону их жизни, как и моя. И всё же я перегрызу горло любому, кто поднимет руку на Уинтер, какими бы ни были его мотивы.
Сжимая кулаки, я врываюсь обратно в дверь и несусь по коридору, направляясь к зданию клуба, готовый дать волю своему необузданному гневу. Но когда мой взгляд падает на заднюю дверь, ведущую во двор, я резко останавливаюсь.
— Уинтер, — выдыхаю я, и мои глаза расширяются.
Расслабленная улыбка медленно сползает с её лица, когда она замечает выражение моего лица. Она убирает руку с дверной ручки, за которую только что взялась, и, по крайней мере, у неё хватает совести выглядеть виноватой за то, что она меня до чёртиков напугала.
— Я вышла прогуляться, — робко говорит она, подходя ко мне, и мой гнев вспыхивает с новой силой.
— Ты хоть представляешь, что ты, чёрт возьми, чуть не сделала? Я думал, ты сбежала или тебя могли похитить! — Мой голос становится громче, ярость бурлит в груди, сдавливая лёгкие.
Её зелёные глаза вспыхивают, а на лице появляется вызывающее выражение, которое говорит мне, что сейчас будет буря. Но вместо того, чтобы наброситься на меня прямо здесь, в гостиной-столовой, она топает мимо меня, сжав свои маленькие ручки в кулаки и втянув голову в плечи, как ребёнок, который вот-вот расплачется.
Вместо того чтобы схватить её за запястье и заставить повернуться ко мне, я иду за ней по коридору в свою спальню. Она оставляет дверь открытой, и я захлопываю её за нами. Как только мы остаёмся в комнате одни, она разворачивается ко мне.
— Хватит обращаться со мной как с твоей грёбаной собакой, которую можно водить на поводке! — Кричит она. — Ты ушёл! Ты не счёл нужным сказать мне, куда, чёрт возьми, ты идёшь и как долго тебя не будет, так что прекрати вести себя как придурок. Хочешь ты это признавать или нет, но я, чёрт возьми, человек, Габриэль, и я могу делать всё, что захочу! — Её щёки вспыхивают от гнева, а изумрудные глаза сверкают в мою сторону.
— Я же говорил тебе, что там небезопасно оставаться одной, — рычу я, крайне раздосадованный тем, что она ослушалась моих приказов и подвергла себя опасности. — Куда ты, блядь, вообще ходила? — Выплёвываю я, усмехаясь на последнем слове.
— Не то чтобы это тебя, чёрт возьми, касалось, но я была у Старлы дома, ясно? Мне нужно было с кем-то поговорить, кроме тебя, грёбаной гориллы, которая ворчит и уходит всякий раз, когда я осмеливаюсь проявить эмоции!
Если бы я сейчас не был так зол, мне бы почти показалось забавным, что она назвала меня гориллой. В каком-то смысле я могу её понять. Я скорее буду ворчать и огрызаться, чем признаю свои эмоции, но я уже слишком вышел из себя, чтобы взять себя в руки.
— Почему ты была такой расстроенной сегодня утром? — Спрашиваю я, и мой голос снова становится ровным, когда мы возвращаемся к тому, что я хотел обсудить в первую очередь.
Зная, что она пошла к Старле, я уже не так злюсь из-за её ухода. Я должен дать ей понять, что она должна сообщать мне, куда направляется, чтобы я знал, что могу найти её в любое время, но дом Марка — одно из самых безопасных мест для неё, не считая штаб-квартиры клуба. И если она подружилась со Старлой, я могу только радоваться, что она нашла кого-то такого же доброго и отзывчивого.
Уинтер резко закрывает рот, словно захлопывает люк.
— О, ну конечно! Ты хочешь обвинить меня в том, что я недоступен для тебя, но когда я на самом деле прошу тебя поделиться своими чувствами, ты ничего мне не говоришь. Как типично для девчонки. — Я стискиваю зубы, пытаясь найти в себе силы не ударить кулаком в стену.
Уинтер заметно сглатывает, и я вижу, что она пытается дать понять мне, что, чёрт возьми, происходит. Она молчит так долго, что мне кажется, я могу сойти с ума.
— Это потому, что я отшлёпал тебя прошлой ночью? — Требую я, не в силах больше ждать.
Её щёки становятся ещё краснее, но она качает головой.
— Значит, ремень был слишком жестоко? Что? — Настаиваю я, стараясь не проявлять нетерпения, чтобы убедить её говорить.
— Нет! Ладно? Я… — Она замолкает, и всё её лицо заливает румянец, который, как я могу предположить, вызван смущением. — Мне чертовски понравилось моё наказание, ясно?
Мой
