в спальню. Мы оставляем за собой шлейф из мыльной пены, которая капает на пол. Я прижимаюсь к нему, не веря своим глазам.
— Что, черт возьми, ты делаешь?
— Несу свою женщину в постель.
Мы добираемся до кровати всего за несколько шагов его длинных ног. Броуди бросает меня на матрас, так что я подпрыгиваю, все еще смеясь, и не успеваю я ничего сказать или сделать, как он уже на локтях и коленях, его пальцы впиваются в мои бедра, а его горячий и жадный рот оказывается у меня между ног. Я инстинктивно выгибаюсь, и смех сменяется стоном.
— Я весь чертов день думал об этой прекрасной чертовой киске, — бормочет он, проникая в меня пальцем. — Я не могу тобой насытиться, Грейс. Мне никогда не будет достаточно.
Броуди снова начинает сосать клитор, лаская его языком и глубоко проникая в меня пальцами. Я берусь за грудь и сжимаю твердые соски, чувствуя его одобрительный стон прямо в центре своего тела, который пронизывает меня насквозь.
— Я тоже по тебе скучала, — шепчу я, задыхаясь.
Он выпрямляется, расстегивает ширинку, высвобождает свой твердый член и, не снимая одежды, входит в меня.
Я вскрикиваю. Он начинает жестко трахать меня без всяких прелюдий.
— Посмотри на себя, — шепчет Броуди, пожирая меня взглядом, врываясь в меня так, что моя грудь подпрыгивает, а вся кровать трясется. Он поднимает мои ноги, закидывает лодыжки себе на плечи и хватает меня за ягодицы, приподнимая таз над кроватью, чтобы изменить угол проникновения. Он входит глубже. Я снова вскрикиваю, на этот раз громче.
Пена разлетается во все стороны. Я вся мокрая, он тоже почти весь мокрый после того, как залез в ванну и достал меня оттуда, и мы оба на взводе.
Когда я уже задыхаюсь, на грани оргазма, Броуди резко выходит из меня, переворачивает меня, обхватывает рукой за талию и поднимает мою задницу так, что я утыкаюсь лицом в подушку. А потом начинает меня шлепать.
Я закрываю глаза и сжимаю в кулаках простыни, сдерживая стоны удовольствия.
— Я весь день мечтал об этом, — рычит Броуди сквозь стиснутые зубы. — Об этой великолепной заднице, розовой после моих шлепков, и о твоих тихих стонах, когда я трахал тебя, а ты так старалась не кончить. Ты, черт возьми, владеешь мной, Грейс. Ты владеешь мной.
Шлепки прекращаются, и его член снова с силой входит в меня.
Он наклоняется надо мной, прижимается грудью к моей обнаженной спине, запускает руку в мои волосы и двигает тазом, снова и снова входя в меня. Я чувствую жжение внизу живота. Соски болят. Между ног у меня все пульсирует, и с каждым толчком его толстого члена влага стекает по бедрам. Мне почему-то жарко, хотя я обнажена, а Броуди полностью одет, и еще жарче от того, что он не мог дождаться, чтобы дать мне обсохнуть и чтобы самому раздеться или хотя бы снять ботинки.
Он обхватывает мой клитор пальцами, и я кончаю.
— О, черт, да, дай мне услышать, как ты кричишь, любимая, — выдыхает Броуди, пока я стону от оргазма. Он водит пальцами по моему набухшему клитору, все быстрее и быстрее, пока я не начинаю биться в конвульсиях, потеряв рассудок от невероятного удовольствия, которое он мне дарит.
Я выкрикиваю его имя.
Он рычит, врываясь в меня.
— Боже, — выдыхает Броуди. — Черт, о боже, Грейс, Грейс…
Он замирает, а потом вздрагивает. Из его груди вырывается долгий низкий стон. Затем он изливается в меня, обхватив рукой то место, где наши тела соприкасаются, и гладит нас обоих, пока сам задыхается от оргазма, а мой собственный оргазм все еще сотрясает меня, и я сжимаюсь вокруг него, пока его член пульсирует во мне.
Вечно, — думаю я, купаясь в волнах чистого блаженства.
Я хочу, чтобы это длилось вечно.
Как глупо.
Я знала, что даже в тот момент какая-то часть меня это понимала, но, охваченная эйфорией, чувствуя себя как в песне – птицей, вырвавшейся на свободу, – я игнорировала единственную истину, которую снова и снова открывала для себя за годы работы с парами.
Любовь может освободить, но она может и убить.
И какой же ледяной оказалась бы моя смерть.
Грейс
Следующие несколько дней пролетают как в тумане. «Бэд Хэбит» записывают свой следующий альбом, поэтому по утрам Броуди проводит время со мной: мы занимаемся любовью на рассвете, потом час-другой занимаемся серфингом, а днем он работает в студии. Я нанимаю риелтора и начинаю искать новое жилье, что оказывается сложнее, чем я думала, отчасти потому, что у меня больше денег, чем в прошлый раз.
— Угу-у-у, — говорит Кэт без малейшего намека на сочувствие, когда я рассказываю ей о своих злоключениях. — Бедный, несчастный богач. Поговори с нами о проблемах первого мира. Ты как олицетворение одного процента!
Сегодня пятница. Мы с Хлоей едем с Кэт в клинику репродуктивной медицины. Ее настроение – как у Терминатора, встретившегося с Хищником, сдобренного гневом Годзиллы.
— И вообще, зачем тебе искать новый дом, если у тебя сейчас идеальная ситуация?
Игнорируя этот очевидный намек, я упрекаю ее.
— Один процент? Позволь мне тебя поправить, Кэтрин, я не родилась с серебряной ложкой во рту. Я вкалывала как проклятая, чтобы добиться того, что имею сейчас, откладывала каждый заработанный цент и сделала несколько разумных инвестиций. Я живу в достатке, но не богата. — Я бросаю на нее многозначительный взгляд.
— Я тоже не богата! — возражает она.
— Простите, — вмешивается Хлоя с заднего сиденья, — но в Калифорнии действует принцип совместной собственности супругов. Нико богат, и ты замужем за ним, а значит, ты тоже богата.
Я смотрю на Хлою в зеркало заднего вида.
— То же самое касается и тебя, Златовласка. Когда вы с Эй Джеем поженитесь, конечно.
Они планировали пожениться после рождения ребенка, потому что Хлоя не хотела идти к алтарю с большим животом, но в последнее время об этом ничего не было слышно. Я надеюсь, что она сама расскажет что-нибудь, но Хлоя лишь пожимает плечами и смотрит в окно.
— Деньги для меня не важны.
Кэт резко оборачивается на своем сиденье и сверлит ее взглядом.
— Для меня они тоже не имеют значения!
—
