и говорит:
— Стой.
Я замираю. Он внутри по самую рукоятку, и мне трудно дышать.
— Иди сюда. — Он притягивает меня для объятия.
Его ладонь ложится мне на спину и поглаживает — убаюкивающее движение, которое погружает меня в какое-то невесомое, сонное состояние. Он играет с моими сосками, сжимая их достаточно сильно, чтобы я стонала от той самой дозы боли, от которой он становится еще тверже, а я — еще мокрее. Я пытаюсь качнуть бедрами, но он не дает.
— Даже не думай.
И тут до меня доходит его план. Ожидание. Я скулю, а он успокаивающе прицокивает языком.
— Всё хорошо, Скарлетт.
Это разрешение, которое мне нужно, чтобы уткнуться ему в шею и жаловаться. Я целую его, слизывая соль с кожи, несколько раз жалобно шепчу «пожалуйста», роняю пару по-настоящему жалких слезинок и сильно кусаю за трапециевидную мышцу, чего он почти не замечает. Он утешает меня, одновременно мой мучитель и спаситель, и когда я окончательно выдыхаюсь, он укладывает меня в свои объятия.
Музыка вибрирует сквозь стены, заглушая смех и болтовню. Я чувствую себя вещью, созданной для него. Им самим. Существовала ли я до того первого раза, когда он меня трахнул? Я этого не помню. Существую ли я, когда мы не вместе? Я просто игрушка. Его любимая. Незаменимая.
И именно тогда он говорит о Стэнфорде. О том, что не мог дождаться, чтобы рассказать мне. О том, как темно в Швеции в это время года, но каждое моё сообщение было как маленькая вспышка солнца. Он рассказывает, что покажет мне, когда я приеду летом, и что не хочет, чтобы мы расставались так надолго, как в последние пару месяцев.
— Это жестоко, Скарлетт, — знать, что ты существуешь, но я не могу коснуться тебя, трахнуть тебя и быть с тобой. Ты же понимаешь, да?
Спустя минуты или столетия он наконец сжаливается надо мной.
— Ты такая чувствительная — ты бы кончила, если бы я просто слегка пошевелился. Ты ведь кончишь ради меня, правда?
Я бы кончила. Я киваю.
Один толчок — и с меня достаточно. Ему требуется еще пара. Мы оба кончаем молча, вцепившись друг в друга, пока нас бьет дрожь и афтершоки, которые, кажется, никогда не закончатся. Когда пот на коже остывает и ко мне возвращается дыхание, я спрашиваю:
— Лукас?
Он утыкается лицом мне в шею, будто не доверяя своим голосовым связкам.
— Иногда я боюсь, что это — лучшее, что со мной случится. За всю оставшуюся жизнь.
Он вздыхает и бормочет что-то по-шведски, чего моё приложение еще не проходило.
Внизу вечеринка продолжается.
Я просыпаюсь одна в постели Лукаса под звуки, доносящиеся снизу — будто кто-то собирает мусор или моет посуду.
Ну, черт.
Погода серая и унылая, но уже середина утра. Если соседи Лукаса встали, выбраться незамеченной будет трудно. Невозможно, учитывая, что я не готова сигать со второго этажа в мусорный бак с пивными банками.
Я быстро привожу себя в порядок, натягиваю джинсы, поправляю футболку и спускаюсь вниз, стараясь быть максимально незаметной. Замираю в коридоре перед кухней, прислушиваясь к голосам.
—...спрашивала о тебе, — говорит Хасан.
— У неё есть мой номер, — безразлично отвечает Лукас.
Шуршание пакетов прекращается. Кто-то выключает воду.
— Ты сказал мне пару месяцев назад, что вы расстались, но вчера ты поднялся наверх с Ванди. Я не был уверен, могу ли сказать Пен, или... — Хасан звучит озадаченно.
— Можешь. Пен знает об этом.
Садовая дверь открывается. Входит Кайл, бормоча что-то о том, что он слишком в хлам, чтобы помнить, кто кидал дротики в забор, но Хасан его игнорирует.
— Ладно. Так что, если она снова спросит...
— О чем вы болтаете? — перебивает Кайл.
Хасан вздыхает.
— Да так, о любовном треугольнике Шведа с Пен и Ванди.
Кайл свистит.
— Чувак, ты жаришь Ванди?
Я напрягаюсь. Жду ответа Лукаса, но отвечает Хасан:
— Кайл, что за вопрос?
— Другие пытались. Тщетно. Я пытался. Может, мне не стоило сдаваться?
— Бро, ты сейчас серьезно сказал, что тебе не стоило слушать её, когда она сказала «нет»? — Хасан звучит так, будто ему больно.
— Я просто к тому, что считал её «запретной зоной»...
— Она и есть.
Это обычный, расслабленный тон Лукаса, лишь капля напряжения на заднем плане. Интересно, заметил ли её Кайл.
— Для тебя, — добавляет Лукас, и это звучит почти как угроза.
Кайл, впрочем, всё еще пьян.
— Я впечатлен. Она серьезно миленькая. Эти ямочки — мило. Щербинка между передними зубами — мило. Её си...
Стакан опускается на поверхность. Далеко не нежно.
— Тщательно подумай, хочешь ли ты закончить это предложение, Кайл.
Мои щеки пылают. Наступает пауза, в которую, я уверена, перед глазами Кайла проносится вся его жизнь.
— Знаешь что? Вообще не хочу. — Он прокашливается. — А что насчет Пен? Пен тоже супер-милая. Всегда мне нравилась. И раз уж вы не встречаетесь...
— Флаг тебе в руки.
— Понял. Пен — зеленый свет. Ванди — смертный приговор.
— Знаешь, Кайл, — вставляет Хасан, — тебе не обязательно подкатывать к каждой женщине, которую тебе представляют. Они проживут вполне полноценную жизнь и без твоего неуклюжего присутствия.
Я понимаю, что это мой шанс «сейчас или никогда», и вхожу на кухню как можно непринужденнее.
— Привет.
— Оу. — Кайл имеет совесть покраснеть. — Привет, Ванди?
Я улыбаюсь ему. С сомкнутыми губами, потому что внезапно начинаю стесняться своих зубов, хотя носила брекеты слишком много лет. Фраза «Стоматолог сказал, что зубы мудрости опустятся и сдвинут передние» уже вертится на кончике языка.
Да пофиг. Мои зубы в порядке. Милые даже.
— Привет, Ванди, — говорит Хасан немного неловко.
Лукас просто бросает красный пластиковый стакан в мусорный пакет, подходит ко мне, берет моё лицо в ладони и целует.
Медленно. Основательно. И удивительно публично. Я буквально слышу, как Хасан и Кайл отворачиваются.
— Мне, эм, пора, — говорю я, когда он меня отпускает.
— Я тебя провожу.
— На самом деле, мне нужно кое-куда заскочить по пути. Я лучше сама.
Это ложь, но я выбита из колеи. Слышать, как о тебе говорят — это как лежать на столе для вивисекции, пока студенты-медики делают заметки о твоих органах. Мне нужно побыть одной.
— Я всё равно...
— И еще кое-что, — добавляю я, пятясь к двери. — Мысль о том, что ты помогаешь им убираться, хотя не обязан, просто потому что не найдешь покоя, пока дом не станет стерильным? Это меня типа заводит.
Хасан и Кайл хохочут. Я машу на прощание. Когда я открываю входную дверь и оборачиваюсь, Лукас смотрит на меня со странной улыбкой.
