сорта» и «нелюбимые пасынки».
— Хватит ныть мне в жилетку, идите жалуйтесь в спортивный департамент, ясно? — бормочет тренер Сима.
— И, Росс?
— Да? — отзывается тот.
— Ты, вообще-то, и вправду рыжий.
К тому времени, как Лукас возвращается, я уже в Сент-Луисе. «Надеюсь, ты нормально доберешься до Стокгольма», — печатаю я, но тут же стираю. Сама не знаю почему. Но на следующий день я вижу три точки рядом с его именем и понимаю: кажется, я не одинока в этом своем «незнании».
— Ты что, плачешь? — спрашивает Барб, когда забирает меня из аэропорта.
Она наблюдает, как я катаюсь по полу, а Пипсквик облизывает мне лицо. Воссоединение с ними лечит моё больное плечо, врожденное неумение есть спагетти без ложки и прыщи из пятого класса.
— Заткнись, — отвечаю я Барб.
— Это просто...
— Что?
Я качаю головой, зарываясь носом в шерсть. Ей срочно пора в ванну.
— Она такая красавица.
— Не поспоришь. Однако хочу заметить, что я не удостоилась ни объятий, ни даже дохленького взмаха руки.
Я поднимаю на неё глаза, и в груди сжимается еще сильнее. Как же хорошо быть дома.
— Не знаю, Барб. Ты просто не такая милашка.
— То, что каждая женщина мечтает услышать от взрослой дочери.
Она вручает мне поводок и указывает на выход.
— Пошли. Надо заскочить в магазин, пока туда не добралась плотоядная амеба во всем своем космическом ужасе.
— Кто?
— Толпа за рождественскими продуктами, Скар.
Рождество проходит тихо и лениво: вкусная еда, фильмы и дневной сон. Только мы втроем, всё как я люблю. Барб, о чудо, не на дежурстве. Пипсквик тихо похрапывает и громко портит воздух. Я сытая, довольная и, наверное, немного безрассудная, потому что фотографирую праздничный стол и отправляю Лукасу с подписью:
«Фика?»
Ответ приходит мгновенно:
«Это полноценный обед».
СКАРЛЕТТ: Откуда тебе вообще это знать?
ЛУКАС: В поле зрения нет кофе.
Я пристраиваю рядом кружку с логотипом конференции.
СКАРЛЕТТ: Так лучше?
ЛУКАС: Всё равно обед. С пустой кружкой рядом.
СКАРЛЕТТ: Ты что, полиция фики?
ЛУКАС: В отличие от тебя, я говорю по-шведски.
СКАРЛЕТТ: Устала я от этого высокомерия.
Две минуты спустя на почту падает уведомление. Кто-то подарил мне годовую премиум-подписку на Duolingo. Лукас записал меня как «Скарлетт Тролль Вандермеер». Скорее всего, он прекрасно знает, что моё второе имя — Энн.
СКАРЛЕТТ: Какая пассивная агрессия!!!
ЛУКАС: Ничего пассивного в ней нет.
Мне хочется спросить, как он. Не отморозил ли он себе задницу. Сколько солнечного света он получает. Но храбрость иссякает, и «незнание» возвращается, так что я скачиваю приложение и начинаю свой путь в шведском.
Однако в последующие дни Лукас сам начинает присылать фотографии. Ян на беговых лыжах. Его племянники пекут что-то с эффектной блондинкой. Заиндевевшая ветка дерева. Самое красивое озеро из всех, что я видела.
Я отвечаю кадрами своей жизни: Арка в Сент-Луисе; прыжковый бассейн;Пипсквик, валяющаяся кверху пузом; лукавая ухмылка соседки Синтии, которая плеснула нам в чай виски.
С кем-то другим я бы стеснялась банальности своей жизни. Но наши отношения с Лукасом настолько основаны на честности, что это просачивается во всё. Мысли о собственной никчемности почти не приходят мне в голову.
Если бы ему не нравился секс со мной, он бы внес правки в список. Если бы ему не нравились мои фото, он бы оставлял их без ответа.
Так мы и продолжаем. Кошачий хвост, торчащий из сугроба. Кабинет Барб. Коньки. Иногда мы молчим. Иногда задаем вопросы. («Это волк?» — «Мы ездили в Евлеборг выслеживать его. Оскар в этом профи».) Единственные части наших тел, пересекающие Атлантику, — это моя ямочка на щеке и его рука, сжимающая удочку для подледного лова.
Я пишу черновики эссе для медицинского и хожу хвостом за Макейлой, коллегой Барб.
— Тебе стоит пройти здесь стажировку в следующем году, — предлагает она. — Может, в весеннем семестре? В резюме будет смотреться потрясающе.
Неизбежное случается в «Костко» за два дня до Нового года. Мы спорим о печенье, когда кто-то окликает нас. Мне требуется минута, чтобы вспомнить лицо матери Джоша, и еще одна, чтобы осознать, что он стоит рядом. Барб и Джульетта болтают, а Джош подходит ко мне.
— Привет, Ванди.
— Привет.
Я ожидаю, что сердце пустится вскачь, но моя симпатическая нервная система, видимо, ушла на «фику». Моя улыбка становится искренней. Мы болтаем пару минут. Его учеба. Моя.
— Я скучал по этому, — говорит он внезапно.
Я хлопаю глазами, понимая, насколько он кажется незначительным теперь, когда я привыкла к Лукасу.
— Да.
— Я не был уверен, не злишься ли ты.
«Мог бы и спросить», — думаю я.
— Нам стоит как-нибудь встретиться. Аврора не будет против, и... ты мне небезразлична.
Внутри меня что-то щелкает.
— Оригинальный способ это показать, — говорю я.
Он смотрит в замешательстве.
— О чем ты?
— Ты не вел себя как человек, которому я небезразлична.
— Ванди. — У него хватает наглости выглядеть обиженным. — Если ты думаешь, что наш разрыв дался мне легко...
— Ты не можешь контролировать, в кого влюбишься. Но ты можешь решить не бросать свою девушку в день её финалов.
Он вздыхает.
— Прости за это. Я был так занят... Мне и в голову не пришло. Я даже не вспоминал об этом, пока Джордан не сказала, что ты травмировалась.
— То есть ты знал, что я получила травму, но так и не объявился?
Кажется, я попала в точку. Его лицо бледнеет.
— Послушай, мы не общались полтора года. Я тебя больше не знаю. Да и всё равно у нас бы ничего не вышло.
Теперь я могу сказать это с абсолютной уверенностью.
— Но вот тебе задание для саморефлексии: если тебе даже в голову не пришло, что ты мог поступить менее эгоистично, возможно, ты не такой уж «хороший парень», каким себя считаешь.
Позже, в машине, Барб спрашивает, встречаюсь ли я с кем-нибудь.
— Есть один парень. — Я барабаню пальцами по стеклу. — Всё излишне запутанно.
— Похоже на завязку ромкома.
— Мы просто развлекаемся.
Она вскидывает брови.
— Ой, замолчи.
Брови ползут еще выше.
— Ты невозможна, — смеюсь я.
— Я просто надеюсь, что вы развлекаетесь безопасно, по взаимному согласию и контрацептивно.
— Ты врач. Ты же знаешь, что такого слова нет.
— Я знаю только то, что буду лучшей «сводной бабушкой» в истории.
— Это уж точно.
Она и вправду была отличной мамой. Напоминала мне, что взрослым можно доверять. Я вспоминаю, как в восемь лет отец отругал меня за то, что я назвала Барб «мамочкой». Тот его тон, от которого по коже шли мурашки... Она — лучшее, что случалось в
