моими, — ты бы считала, что заслуживаешь поездки в Амстердам?
— Я... нет, но...
Лукас иронично вскидывает бровь, и я умолкаю, что, кажется, доставляет ему слишком уж много удовольствия.
— Терпеть не могу это твоё самодовольное выражение лица «шах и мат».
Он улыбается, и ему явно плевать на мои протесты.
— Ты прекрасна, когда прыгаешь.
Я вспыхиваю и отвожу взгляд.
— Да, ты уже упоминал.
— Я не об этом. Я всегда уважал прыгунов, но никогда не получал истинного удовольствия от зрелища.
Его глаза в тусклом свете кухни кажутся совсем темными.
— До тебя.
Это кажется чем-то неправильным, запретным. Очевидный вопрос — «А как же Пен?» — застывает между нами невысказанным. А может, и нет. Часть меня начинает задумываться: может, их отношения — это скорее история двух подростков, которые были одни против всего мира и поклялись защищать друг друга, а не романтическая любовь? Но это опасный путь, полный иллюзий и вопросов, на которые я не готова отвечать. Да и почему меня это вообще волнует?
— Я знаю, что ты переживаешь из-за соревнований, — говорит он. — Но, если эгоистично, я рад, что ты будешь на чемпионате мира вместе со мной.
Сердце бьется громче. Быстрее.
— Может быть, мы могли бы... — я осекаюсь.
— Что?
— Я хотела сказать, может, мы могли бы погулять по Амстердаму вместе? Но ты же лучший друг всей шведской делегации, и там будет король...
— Как я уже говорил, Швеция — это демократия...
— Врешь и не краснешь.
Я подаюсь вперед, опираясь локтями о стол.
— Я заглянула в Википедию. У вас есть король.
Жужжание телефона прерывает нас. «Пенелопа» — гласит имя на экране. Следом всплывают сообщения:
ПЕНЕЛОПА: Лююююк!
ПЕНЕЛОПА: Да ладно тебе, тут так весело!
ПЕНЕЛОПА: Ты где вообще?
Он переворачивает телефон экраном вниз и отдвигает в сторону. Ненавязчивый жест. Молчаливое: «сейчас есть только мы».
— У нашего короля, как наверняка упоминали твои источники, нет никакой политической власти.
Он тоже пододвигается ближе. Мне хочется высвободить руку и коснуться его идеальной линии челюсти.
— Что еще ты узнала о моей стране за те бесконечные часы исследований?
Вообще-то, много. Я ведь не могу заставить себя перестать читать об этом перед сном. Будто планирую поездку.
— Дай подумать. У вас есть специальное слово для прически, когда волосы все всклокочены после секса.
Его губы дергаются.
— Верно. Кнульруфс (Knullrufs).
— А еще есть какой-то очень вкусный на вид ядерно-зеленый десерт, ради которого я бы пошла на преступление.
— Даммсугаре (Dammsugare).
— Он вкусный?
— Гликемическая кома входит в твой список кинков?
— Еще как.
— Тогда вкусный.
Я смеюсь.
— Еще я узнала про... лагом? Я правильно произношу?
Он кивает, и я продолжаю:
— Это означает «в самый раз». Не слишком много, не слишком мало. Идея в том, что общество — это команда, ресурсы должны делиться поровну, а люди должны быть скромными.
Он выглядит заинтригованным, будто я раскопала что-то действительно глубокое.
— Но у этого есть и минусы. Как там этот закон... Я...?
— Закон Янте.
— Точно, закон Янте, — говорю я с напускной важностью.
Лукас тихо смеется.
— Люди не должны хвастаться своими достижениями или считать себя особенными, из-за чего им трудно праздновать успех.
Лицо Лукаса снова становится непроницаемым.
— Напоминает кого-то, а? — спрашиваю я с легким вызовом в голосе, думая обо всем, чем он является, и о чем никогда не говорит.
И, кажется, он понимает — хотя бы отчасти. Я наблюдаю, как он проводит языком по внутренней стороне щеки, обдумывая варианты, пока наконец не произносит:
— Мне пришли первые два подтверждения.
Мое сердце замирает. Как-то рано, и... он же про медицинский, да? Боже мой.
— Куда? — осторожно спрашиваю я.
— Пенсильванский университет. Эмори.
Я медленно киваю, боясь спугнуть момент.
— Университет Эмори предложил стипендию за заслуги, — добавляет он.
— Полную?
— Да.
Это потрясающе. Это лучшая новость на свете, мне хочется вскочить со стула и закричать от восторга, но что-то в воздухе между нами, какая-то подспудная частота говорит мне: оставайся спокойной.
— Я еще никому не говорил, — признается он.
О, Лукас. Я не знаю, что мне позволено говорить, но это распирающее чувство счастья не удержать. Я встаю. Усаживаюсь к нему на колени. Крепко обхватываю его шею руками. И когда я убеждаюсь, что он не сбежит, стоит мне открыть рот, я шепчу ему на ухо:
— Я так за тебя рада.
Слова звучат тихо, почти священно, хотя мы одни. Здесь только мы. Со мной ты в безопасности. Его руки смыкаются на моей талии, ладони широко ложатся на ребра. И лишь много позже я слышу его шепот:
— Я бы очень хотел увидеть Амстердам вместе с тобой.
ГЛАВА 49
Я заканчиваю осенний семестр на одни «А». И нет, мне плевать, что за английское эссе и немецкий мне влепили маленькие минусы рядом с заветной буквой. «Плюс», который доктор Карлсен добавил к моей оценке по вычислительной биологии, компенсирует хотя бы один из них. В моем сердце, если не в зачетке.
— Это не испортит твой средний балл? — спрашивает Марьям.
Я мысленно благодарю Сэма за проделанную работу и отвечаю с абсолютным спокойствием: — Он снизится на сотую долю процента, так что всё путем.
Марьям в моем черном списке, причем на почетном месте. Она там с той самой ночи, когда я вернулась из Теннесси: она ввалилась в кухню, когда мы с Лукасом мыли посуду, пьяная пригрозила вызвать арендодателя, если до её ушей долетит хоть один «звук секса», а потом смылась к себе в комнату с моим жареным рисом.
— Прости за неё, — сказала я Лукасу, когда мы собирались спать, протягивая ему новую зубную щетку, оставшуюся от последнего похода к стоматологу.
— Я швед. Мы привыкли к прямолинейности.
Я всерьез планировала издавать звуки, достойные топовых порноактрис, просто чтобы позлить её, но заснула, пока Лукас чистил зубы. Проснулась я рано утром, когда он уже выбирался из-под одеяла.
— Тренировка, — шепнул он, запечатлев колючий поцелуй у меня на шее. — Спи дальше, Скарлетт.
В следующий раз мы видимся, когда идем отчитываться перед Заком о нашем прогрессе. В библиотеку я прихожу на десять минут раньше, но в учебную комнату заваливаюсь с опозданием. Всё потому, что Лукас перехватывает меня в холле, хватает за запястье, затаскивает в кабинку туалета и проводит неприлично много времени, уткнувшись лицом мне между ног. Его язык плашмя прижимается к моему клитору, его широкое плечо подпирает моё бедро, и...
Он не дает мне кончить.
— Пожалуйста, — грудь ходуном ходит. — Пожалуйста.
Он оставляет последний, едва ощутимый поцелуй на
