Сначала Доминик решил, что это шутка.
– Запись на радио? – переспросил он. – В наш последний вечер? Но ведь ты наверняка можешь что-то переменить?
Она помолчала, потом сказала, что не может.
Видя ее отчаяние, он поверил ей и подумал: это будет доводить тебя до бешенства; брось ее, пока еще можешь.
– Что ж, спасибо, что ты хотя бы ставишь меня в известность. – Он расслышал холодок в собственном голосе.
– Я сама услышала об этом несколько часов назад.
– Правда?
– Правда.
День клонился к вечеру. Они лежали, обнявшись, усталые и скользкие от пота. Ванна наполнялась водой. Они только что шутили по поводу его носков – она настояла на их стирке и повесила сушиться. Глядя, как неумело она их прополаскивала, он почувствовал, что погружается в темную воду печали – ведь они пытались уместить в несколько коротких дней их будущее, которому, может, и не суждено наступить. В этом-то и проблема – все кажется надрывным и болезненным.
Он высвободился из ее рук.
– Значит, ты не можешь ничего изменить? – А сам с негодованием думал: неужели это так трудно?
– Нет.
– Это смешно. – Он соскочил с кровати и закричал: – Это ведь радиопрограмма. Ты будешь петь песню. Это тебе не церемония открытия сезона в театре «Ла Скала».
– Да, песню. – Она оперлась на локти и сердито посмотрела на него. – Ничего особенного, всего лишь глупую песенку. Чепуха, сахарная вата. Давайте все отменим, лишь бы не нарушились планы у Дома.
– Мои планы? – Он нахмурился. А-а, вот и случилось то, чем он мог бы пугать ее, если бы хотел.
– Да, твои планы.
У обоих был взрывной характер. Они уже смеялись над этим и предостерегали друг друга от конфликтов, которые будут неизбежно возникать. Он признался, что в шестилетнем возрасте пнул мать ногой, когда она слишком долго заставляла его играть на пианино. Она тоже пнула его в ответ. Саба посмотрела на шрам на его коленке и сказала: так ему и надо. У нее тоже нашлись драматичные эпизоды – еще в раннем детстве она обиделась на домашних, собрала сумочку и ушла из дома.
Теперь он наблюдал, как взорвалась бомба, которую он запалил. Саба металась по комнате, словно игрушка с механическим заводом, обвиняла его в эгоизме, подлости и отсутствии чуткости, кричала, что он давит на нее, что она сыта по горло мужчинами, которые говорят ей, что она должна делать. Она топнула ногой, а через минуту уже заливалась слезами, сидя в ванне за цветастой занавеской.
Он приготовил эту ванну для себя. Свою последнюю ванну перед возвращением в пустыню; возможно, вообще последнюю в его жизни. И он пришел в ярость, услыхав, как она бесцеремонно плещется в ней.
– Это я-то эгоист? – заорал он сквозь занавеску. – Не слишком ли много ты на себя берешь? Сама такая!
– Я не эгоистка! – закричала она в ответ.
А потом слова сами вылетели из его искривленного яростью рта.
– Значит, я должен тебе позволить уйти в наш последний вечер и петь для тысяч парней, которые даже не слышали о тебе.
– Ты. Позволишь. Мне. Уйти?! – Голос за занавеской звучал тихо и удивленно. – Что за наглость! Я не твоя собственность. Ведь ты меня почти не знаешь.
– Да, не знаю! И слава богу! Испорченная, эгоцентричная особа, типичный нарцисс, – пробормотал он. – Идиотка.
– Что ты сказал?
– Ничего.
Он услыхал, как она всхлипнула, потом долила воды и стала плескаться, как пойманная в сеть рыба. Тяжело дыша, он натянул на себя шорты, сел у окна и уронил голову на руки. Через несколько мгновений отчаянной жалости к себе злость прошла так же быстро, как летняя гроза, а плескание за занавеской продолжалось. Потом снова послышались тихие рыдания.
– Саба. – Он не знал, что говорить, и закурил.
– Извини, не слышу, – ответила она. – Я слишком эгоцентричная.
– Ты рассуждаешь совсем как взрослая. – Его голос потеплел.
Тогда он нацарапал ей записку: «Ben bir eşeğim», «Я осел» по-турецки. Недавно она написала эту фразу на салфетке, когда он попросил научить его ругаться. В записку он завернул кусочек рахат-лукума – ее любимого, бледно-розового, с фисташками. Обычно она его ела, закатив от наслаждения глаза, и это очень его забавляло. Он привязал к записке нитку и перекинул ее через занавеску.
Рыдания прекратились – она читала записку. Потом он услышал хихиканье и ужасно обрадовался.
– Иди сюда, – позвала она, и это были самые сладостные звуки, какие он только слышал.
Он отодвинул занавеску и даже удивился своей черствости. Она была такая юная, с мокрыми волосами и опухшими от слез глазами. И очень красивая – ее смуглая кожа блестела, черные волосы плыли по воде словно водоросли. Он взял полотенце и обтер ей лицо, плечи, живот. Потом поднял ее на руки, и они вместе упали в постель, заливаясь слезами и говоря, какие они глупые, как жалеют о своих словах и что вообще не хотели обижать друг друга и больше никогда этого не сделают.
На следующее утро, когда она еще спала в его объятьях, он лежал, напряженно вслушиваясь в рокот «Спитфайров», пролетавших над домом, и впервые в жизни не был ему рад.
Он открыл ставни. В синем небе летела стая птиц. Перед ним лежала Александрия, покинутая, размолоченная, и ему стало страшно за нее. Никто не мог с уверенностью сказать, что останется от нее через месяц и даже через неделю. Все вокруг только и говорили, что о решающем ударе по врагу.
– Их там много? – Саба проснулась и наблюдала за ним.
– Много чего? – осторожно спросил он.
– Аэропланов.
– Нет, немного, – ответил он и подумал, как непривычно видеть самолеты, низко летящие над городом. Интересно, вдруг и их эскадрилье дадут новые машины? Сейчас их отчаянно не хватает.
– Ты обеспокоен?
– Нет. – Он колебался, понимая, что она будет долго вспоминать его слова. – Пожалуйста, не волнуйся за меня. Эти дни были просто волшебные. Прости, что вчера я чуть все не испортил. – Он закрыл ставни и лег к ней в постель.
– Саба, не надо! – Она рыдала, но почти беззвучно, лишь хватала воздух и всхлипывала, а ее глаза были полны отчаяния.
Уголком простыни он вытер ей слезы.
– Это была лучшая неделя в моей жизни, – сказал он и уткнулся лицом в ее волосы. Потом они любили друг друга, страстно, отчаянно, словно в последний раз.
Завтракали они на удивление спокойно, словно все страсти остались там, в той комнате. Они пришли в «Дилавар» и заказали кофе и круассаны. Саба крутила хлеб в руках и почти ничего не ела. Они условились встретиться между ее репетицией и «проклятым радио».
– Я уверен, что тебе все понравится, как только ты включишься в дело, – сказал он, проявив на этот раз потрясающую дипломатию. – Да и для армии это хорошая поддержка – повышает боевой дух.
