Затем протягивает свою руку и сжимает мою.
Не будь такой трусливой мышью. Ты лев! Ты тигр! Тебе дана эта жизнь, потому что ты достаточно сильна, чтобы прожить ее, помнишь? Так почему бы тебе хоть раз это не доказать?
Ну и черт с ним. Похоже, эти отношения сводятся к тому, чтобы прыгать со скал.
— Я… думаю, восемь детей – это на шесть больше, чем нужно.
Броуди так резко сворачивает на обочину, что я ахаю от неожиданности. Когда мы останавливаемся, вокруг машины поднимается облако пыли, Броуди включает стояночный тормоз, поворачивается ко мне и обхватывает мое лицо ладонями.
— Ты влюблена в меня. Ты хочешь выйти за меня замуж. Ты хочешь от меня детей.
Он произносит это как утверждение, глядя прямо на меня, нос к носу.
Мгновенно пожалев о своем поступке, я качаю головой.
— Нет. Это было бы безумием.
— Это было бы прекрасно.
— Это невозможно.
— И все же мы оба этого хотим.
Мое сердце замирает, а потом снова взмывает ввысь, как ракета.
— Ты…
— Ты знаешь, что «да». Ты знаешь, что я чувствую. Я твой, если ты примешь меня. — Броуди целует меня, нежно обхватив мое лицо.
О боже. Это безумие. Что я делаю? Мне нужно остановиться. Я не могу так с ним поступать.
Я стону, произнося его имя у наших губ.
— Моя память… тебе нужна женщина… кто-то нормальный…
— Мне нужна ты, — решительно прерывает он. — И я кое с кем поговорил по поводу памяти. Один мой знакомый – специалист…
— Ты говорил с кем-то о моей памяти? — в ужасе спрашиваю я.
— Я не называл имен, просто сказал, что у меня есть друг, — мягко отвечает Броуди, поглаживая меня по щекам большими пальцами. — Этот парень – лучший, Грейс. Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась. Думаю, он мог бы нам помочь.
Он сказал «не тебе». Нам.
Я утыкаюсь лицом в плечо Броуди, одетого в идеально сшитый, чудовищно дорогой костюм, и стараюсь дышать ровно.
— Ты – все, чего я когда-либо желал, Грейс Стэнтон,— произносит он тихо, — и я не позволю такой мелочи, как твои чертовы перебои в мозгах, встать у меня на пути.
Схватив его за лацканы, охваченная волной сильных эмоций, я нервно смеюсь.
— Мои мозги – не мелочь.
Броуди тоже смеется.
— Я знаю. Это видно по твоей голове. Ты никогда не можешь найти шапку по размеру, да?
Мы сидим в его тихо урчащей машине на обочине шоссе Пасифик-Коуст, обнимаемся и смеемся. Девушка с провалами в памяти и парень с чувством вины, которое он не может выразить словами, случайно оказались вместе и теперь крепко зажаты в тисках безжалостного террориста, который одинаково ослепляет и молодых, и старых, и богатых, и бедных.
Его имя – Надежда.
Броуди
Ужин есть ужин. Это еда. Ресторан находится в Малибу, так что знаменитости там ползают повсюду, как тараканы, но я не могу сказать, кто там был, во что они были одеты и все такое.
Могу сказать только, что я влюблен.
Я влюблен.
И я совершенно точно не заслуживаю Грейс, что, наверное, очевидно для любого, кто хоть раз на нас взглянет. Да, я неплохо выгляжу, у меня есть деньги, и я играю в группе, которая пользуется популярностью, но все это не идет ни в какое сравнение с тем, кто она такая.
Реальность, в которой живет Грейс Стэнтон, растопила бы сердце даже самого зомбированного, обмороженного Белого Ходока из вселенной Джорджа Мартина.
Когда мы вошли, все в ресторане уставились на нее. Я имею в виду всех: от хостес с шеей жирафа до людей, толпившихся в три ряда у барной стойки, и игрушечного йоркширского терьера, который сидел на коленях у какой-то слишком загорелой светской львицы и ел с ее тарелки. Грейс просто входит в помещение и мгновенно завладевает вниманием. В Лос-Анджелесе много потрясающих женщин, но я никогда не встречал ни одной, которая могла бы заставить замолчать десяток собеседников, просто оказавшись с ними в одном помещении. Она – магнит, притягивающий все взгляды, поглощающий весь свет, вбирающий в себя каждую молекулу.
Она сияет. И сияет так ярко, что затмевает все вокруг. А я стою рядом с ней, дурак в костюме за пять тысяч долларов, и греюсь в лучах ее света, как рептилия, которая греется на солнце, чтобы не замерзнуть насмерть от своей холодной-прехолодной крови.
К сожалению, темное пятно моей вины – это единственное, что не может осветить прекрасный свет Грейс, но, по крайней мере, оно не бросает тень на нее. Я полжизни совершенствовал свою «солнечную» маску, и пятна на ней видны только мне.
— Ты молчишь, — замечает она.
Мы сидим за столиком в углу элегантного обеденного зала. Я заказал вино, и официантка его налила, но мы оба не притронулись к бокалам. Думаю, мы оба в легком шоке от того, что произошло в машине.
На мой взгляд, дальше может произойти только одно.
Я беру Грейс за руку через стол и смотрю ей в глаза.
— У меня есть предложение.
Сначала ее лицо бледнеет. Затем на щеках проступают два ярких пятна.
— Нет, — усмехаюсь я, сжимая ее руку. — Не в этом смысле.
Меня задевает, что в ее глазах читается облегчение.
— Не надо делать вид, будто ты только что получила помилование от комиссии по условно-досрочному освобождению!
Словно пытаясь оттянуть время, Грейс отпивает из своего бокала воды. Затем медленно ставит его на стол, проводит большим пальцем вверх-вниз по ножке и, глядя на наши соединенные руки, тихо говорит: — Тебе будет приятно узнать, что я испытала вовсе не облегчение.
Я не могу описать охватившие меня чувства. Как будто огромная невидимая рука только что проникла в мою грудь и сжала сердце в кулак. Я наклоняюсь к ней и понижаю голос.
— Нет? Тогда что же это было?
Грейс бросает на меня взгляд из-под ресниц, ее глаза сверкают.
— Ваше эго, мистер Скотт, определенно нуждается в том, чтобы его почаще поглаживали.
Я игнорирую ее слова и придвигаюсь к ней на стуле.
— Тогда поглаживай, детка, — бормочу я. — Я весь внимание.
Она опускает взгляд на мою промежность.
— Ну. Не совсем весь.
Когда Грейс снова поднимает на меня глаза, ее щеки снова
