превосходством, а потом вдруг тянется к прикроватной тумбочке. Раздается металлический лязг, и в его руке повисает пара пошло-розовых наручников, щедро отороченных искусственным мехом. Эта дешевая секс-игрушка возникает в его руках настолько неожиданно, что я на секунду подвисаю.
Герман издает короткий издевательский смешок. Затем перехватывает мое запястье и грубым движением притягивает к себе.
— Это чтобы ты не наделала глупостей ночью, любовь моя, — усмехается он. Металл с холодным щелчком смыкается на моей руке, прижимая дурацкий розовый мех к коже. Второе кольцо он ловко накидывает на толстый прут изголовья и защелкивает замок. — А то вдруг решишь сбежать или задушить меня подушкой. Я ценю твою покорность, но рисковать не намерен.
Я послушно устраиваюсь на матрасе, звякнув цепочкой, и выдавливаю слабую ироничную усмешку — мое единственное оружие на данный момент.
— Розовый мех? Серьезно, Герман? — тяну с напускным разочарованием. — Знаешь, вы с Андреем и правда полные противоположности. Он вечно ходит с таким суровым видом, будто внешняя красота и эстетика его вообще не волнуют... а ты у нас эстет до мозга костей. Но розовый пушок..? Ты прямо разрушаешь мой образ идеального злодея.
Он откидывается обратно на подушки и поворачивает ко мне голову. Кажется, моя невинная шпилька про отсутствие у Андрея тяги к красоте задела в нем какую-то струну.
— Кстати... а знаешь, почему Батянин почти всю жизнь прожил как гребаный монах? — негромко, с нескрываемым удовольствием тянет Герман. — Женщин у него было... раз-два и обчелся. А всё из-за его уродливой морды. Это ведь я подарил ему этот шикарный шрам на восемнадцатилетие. Исключительно из добрых братских побуждений. Хотел показать нашему золотому мальчику правду жизни: что без своей смазливой рожи он нахрен никому не сдался. И я оказался прав. Он познал эту истину только тогда, когда стал никому не нужным уродом.
Внутри меня всё переворачивается от глухой ярости за Батянина, но я заставляю себя лишь отстраненно хмыкнуть.
— Какая трогательная братская забота, — роняю иронически. — Только ты немного просчитался с женской психологией, Герман. Смазливые мальчики с обложек быстро приедаются, а вот шрамы придают мужчинам суровой брутальности. Так что ты, сам того не ведая, сделал ему отличный имидж. Но план был коварный, признаю.
Остро сощурившись, Герман подается ближе, и его голос падает до хриплого самоуверенного шепота:
— Завтра я покажу тебе, Лиза, что значит быть с настоящим мужчиной. Я докажу, что как любовник я в тысячу раз круче, чем этот закомплексованный, неопытный кусок льда.
Глава 47. Начало спектакля
Я просыпаюсь от тупой ноющей боли. Плечевые суставы горят огнем от неестественного положения, в котором я заснула, а кисти рук налились свинцовой тяжестью и мелко покалывают от недостатка кровообращения.
С трудом разлепляю пересохшие веки и пытаюсь пошевелиться. Раздается тихий металлический лязг, и мой взгляд фокусируется на запястьях, пристегнутых к толстому холодному пруту кроватной спинки. Ярко-розовый искусственный мех дурацких наручников раздражающе щекочет кожу.
Осторожно скашиваю глаза в сторону. Соседняя половина матраса пуста, но постель еще хранит тепло чужого тела.
Внезапно тишину разрезает резкое, настойчивое жужжание мобильного телефона бьет по натянутым нервам, и из прилегающей к спальне ванной комнаты торопливо выходит Мрачко. Он уже на ногах, одет в те же темные брюки, но без джемпера, в одной черной футболке, обтягивающей крепкий торс. Лицо помятое, но глаза абсолютно цепкие и трезвые. Он хмурится, на ходу подхватывая разрывающийся телефон с прикроватной тумбочки, и, не глядя на меня, быстрым шагом направляется в гостиную.
Дверь за ним закрывается, но не до конца. Язычок замка не защелкивается, оставляя узкую щель, сквозь которую в темную спальню падает полоса желтоватого света. Мрачко уверен, что я еще сплю, измотанная стрессом, поэтому даже не пытается понижать голос.
Я задерживаю дыхание и превращаюсь в один сплошной, натянутый до предела слуховой нерв. Каждое слово, доносящееся из-за неплотно прикрытой створки, сейчас может стоить мне жизни.
— Да, — бросает Герман в трубку хриплым со сна голосом.
Секундная пауза. Тишина этого дома работает как идеальный резонатор, и я даже слышу неразборчивый треск чужого голоса из динамика. А затем интонация Германа меняется. Расслабленная утренняя лень слетает с него в одно мгновение, уступая место напряжению.
— Прорвали первый контур? — переспрашивает он, и мое сердце делает дикий кульбит, срываясь в бешеный галоп.
Прорвали контур. Нападение. Господи, неужели началось?
Герман умолкает, слушая доклад начальника своей охраны, и начинает мерить шагами гостиную. Его тяжелые шаги то удаляются, то снова приближаются к двери спальни.
— Батянин... - с шипением, в котором мешается ненависть и торжество, выдыхает Мрачко. — Я так и знал. Кто с ним? Сколько машин?
Снова неразборчивый треск из динамика.
— И Короленко с Медведским притащил? Отлично. Просто великолепно, — Герман издает короткий лающий смешок. — Значит, решили не договариваться. Решили поиграть в штурм.
Внутри меня всё сжимается от гремучей смеси страха и затаенной гордости. Андрей пришел. Мой суровый генеральный не стал ждать никаких весточек и не пошел на условия Мрачко. Он вычислил эту нору, собрал группу захвата, прихватил с собой тех, у кого тоже личные счеты с этой мразью...
Первая мысль бьет по нервам восторженной девчоночьей эйфорией: они прорубают себе путь через бетон и сталь, сметая преграды. Батянин идет за мной напролом!
Но эта наивная радость длится ровно секунду. А потом включается мозг.
Стоп. Мой Андрей — не тупой качок из дешевого боевика, который сначала вышибает дверь ногой, а потом думает. Он — аналитик и гроссмейстер. И прекрасно знает, что Герман — больной на всю голову параноик, у которого это убежище наверняка напичкано ловушками. Переть в лобовую атаку, когда у врага в заложниках твоя женщина — это верное самоубийство. Батянин никогда бы так не подставился.
В памяти вдруг всплывает недавняя сцена в моей старенькой гостиной: брошенные на диван джойстики от приставки, рассыпанный попкорн и спор между моими мальчишками. Маленький Павлик тогда с пеной у рта доказывал, что круче всего влететь в здание с пулеметом наперевес, вышибить дверь с ноги и положить всех плохих парней разом, как Рэмбо. А юный фанат спецагентов Женька смотрел на братишку как на клинического идиота и снисходительно выдавал прописные истины:
«Павлик, ну ты вообще не сечешь! Если злодей ждет тебя у главной двери и держит заложника, он ему просто выстрелит в голову, как только ты войдешь! Профессионалы так не делают. Они устраивают огромный бабах спереди, чтобы все плохие дядьки туда побежали стрелять, а сами тихо лезут в обход — через вентиляцию или черный
