жена. И мне говорят «не твоё дело». Как секретарше, которая сунула нос в чужую папку.
— Мать была права, с самого начала. Она говорила: эта девочка не для тебя. И я пять лет доказывал ей, что она ошибается. А ты, Анна, взяла и подтвердила каждое её слово.
Он вдавил тормоз. Машину занесло на мокром асфальте.
Темнота за окнами. Ни фонаря, ни дома, ни одной живой души.
— Выходи, — сказал он спокойно.
— Здесь? Посреди трассы? Ночью?
— Выходи из машины, Анна. Немедленно! Мне нужно побыть одному, а тебе полезно остыть. Может на холоде мозги встанут на место.
Я смотрела на него. На это лицо, которое я целовала. На эти руки, которые держали меня по ночам. На эти губы, которые только что сказали «развод», «не получил выгоды с тебя», «не твоё дело с кем».
— Ты серьёзно?
— Я всегда серьёзно. Выходи. Или я выйду сам и открою твою дверь. Выбирай.
Я выбрала.
Открыла дверь сама.
Потому что последнее, что у меня осталось, это право выйти на собственных ногах…
— А знаешь что? Можешь не звонить утром адвокату, я сама это сделаю. Прямо сейчас! И первой об этом узнает твоя мать. А потом партнёры. И акционеры моего отца.
Тишина.
Другая тишина. Не та, которую он контролировал. Та, в которой контроль потерял он.
Я увидела, как изменилось его лицо. Не сильно. Чуть-чуть. Но я знала каждый миллиметр этого лица, каждую его маску. И эта была новой, он напрягся. Пальцы на руле сжались так, что костяшки побелели.
— Ты не посмеешь, — его голос стал хриплым, нервным, чужим. Голос человека, который понял, что карта, которую он считал пешкой, вдруг стала королевой. — Анна! Всё, довольно! Ставки слишком высоки, и ты прекрасно знаешь, что наш брак не просто красивая картинка! Это...
— Знаю, — перебила я спокойно. — Но и ты знай. Я не собираюсь больше терпеть сплетни за спиной. Твою мать. Твоих любовниц. Хватит унижаться! Между нами всё кончено, Северов. Мне жаль, что я так сильно верила в тебя. А ты в меня... никогда.
Я назвала его по фамилии, и это прозвучало как пощёчина.
— Ты совершаешь ошибку, — сказал он. Тише. Жёстче.
— Я уже её совершила. Когда подумала, что смогу научить чудовище любить.
Я вышла. Каблуки ткнулись в мокрый гравий.
Холод ударил сразу. В лицо, в грудь, в колени. Ветер рванул подол платья. Фиолетового. Изящного. Которое он для меня выбрал. Для идеального вечера в идеальном браке.
Он даже не посмотрел в мою сторону. Дверь захлопнулась. Мотор взревел. Бентли рванул с места, обдав меня водой из-под колёс, и красные огни растаяли в темноте. Без торможения. Без оглядки. Без единой секунды сомнения.
Я стояла на обочине.
Одна.
С жемчужным колье и в шёлковом платье. Без зонта. Без верхней одежды. Всё осталось на сиденье. Без мужа, который только что выбросил меня из своей жизни так же легко, как выбрасывают чек после оплаты.
Ветер. Холод. Очень холодно.
Я задрожала, обхватив себя руками.
Темнота. И тишина такая, что я слышала собственное дыхание. Рваное, сбитое. Как у человека, который долго бежал и вдруг понял, что бежать некуда.
Я не села на землю, не опустилась. Стояла. Потому что если сяду, то, может быть, не встану.
И тогда я заплакала.
Впервые за три года.
Три года я не позволяла себе. Ни разу.
Ни одной слезы на людях. Ни одной при нём. Ни одной, когда свекровь улыбалась мне в лицо и поворачивалась к подругам с ядом. Я держала. Держала так, как женщины моего круга обязаны держать. Потому что слёзы — это слабость. А слабость — это конец.
Но сейчас некому было видеть. Ни свекрови. Ни гостей. Ни мужа. Только ночь, ветер и пустая дорога.
И я позволила себе.
Открыто. Громко. Некрасиво. Так, как плачут женщины, которым больше не нужно держать лицо.
Слёзы текли. Горячие на холодных щеках. Я не вытирала.
Вот что это такое. Любовь…
Не розы. Не колье. Не ночи, когда его тело говорило то, что губы не произносили.
Любовь — это обочина ночной трассы, мокрый ветер и пустота внутри, которая больше любого бриллианта.
Любовь — это клетка. Потому что однажды тебе показали, как красиво блестят прутья. И ты поверила, что блеск — это счастье.
А потом прутья оказались острыми.
Как бы хорошо было просто исчезнуть. Раствориться в этой темноте. Перестать существовать для всех, кто знал меня как «жену Северова», «невестку Элеоноры Аркадьевны», «ту красавицу за третьим столом».
Стереть себя, начать заново, или не начинать вовсе. Просто не быть. Не чувствовать. Не помнить, как он гладил моё плечо в темноте и как я считала эти прикосновения, будто монеты, которых всегда слишком мало.
Лучше бы мне просто взять и исчезнуть. Навсегда.
Потому что «никто» не болит. «Никто» не стоит на обочине в платье за три тысячи евро и не чувствует себя дешевле грязи под каблуками.
Я не знала, сколько прошло времени. Холод забрался под кожу и стал частью меня. Я перестала дрожать. Не потому что согрелась, а потому что тело сдалось.
И тогда я увидела свет…
Фары. Далеко, на повороте. Жёлтые точки, которые росли, приближались, наполняли темноту.
Он вернулся?
Зачем он вернулся?
Это он?!
У меня внутри вспыхнуло что-то, чего я ненавидела в себе больше всего: надежда. Глупая, жалкая надежда.
Он понял. Он не мог бросить меня здесь. Он любит меня! По-своему. Коряво. Молча. Но любит.
Фары приближались, я сделала шаг к дороге.
А потом произошло то, что навсегда изменило мою жизнь…
ГЛАВА 6
Дмитрий
Двести десять.
Стрелка спидометра ползла вправо и вместе с ней ползло что-то внутри меня. Что-то, чему я не знал названия. Потому что в моём словаре никогда не было слов для того, что сейчас происходило.
Руки на руле. Дорога как чёрная лента, уходящая в никуда. Фары вырезали из темноты куски асфальта, и каждый кусок был похож на предыдущий.
Бесконечность. Одинаковая, пустая.
Как последние пять лет без того единственного, что имело смысл.
Двести двадцать.
Мотор ревел. Бентли пожирал дорогу, а я давил на газ так, будто от скорости можно убежать от того, что я только что натворил.
От слов, которые вылетели раньше, чем
