мозг успел их перехватить. От её лица. От того, как она смотрела на меня перед тем, как открыть дверь.
Она не закричала, не вцепилась в сиденье, не стала умолять.
Анна никогда не умоляла. В этом была её сила. И моё проклятие.
Она сказала: «Я уже совершила ошибку. Когда подумала, что смогу научить чудовище любить.»
Чудовище…
Я ударил кулаком по рулю. Раз. Ещё раз. Кожа скрипнула. Костяшки заныли. Хорошо. Боль в руке проще. Боль в руке можно объяснить, измерить, приложить лёд. А то, что грызло меня изнутри, не поддавалось ни анализу, ни контролю.
Контроль — моя религия, моя клетка. Единственное, что отличало меня от тех, кто проигрывает.
Отец привёл меня в свой кабинет, когда мне было шесть. Усадил напротив. Руки на столе и взгляд, от которого хотелось вжаться в стул и не дышать.
«Запомни, Дмитрий. Северов не чувствует. Северов решает. Чувства — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Испытывать к кому-то нежность, тепло, человечность — удел слабых. А слабые в нашем мире долго не живут. Империя стоит дороже. Империя стоит дороже всего.»
Мне было шесть. Я не понял, но запомнил. Тело запомнило раньше, чем голова. Как запоминают ожог: ты можешь забыть дату, но рука больше никогда не потянется к огню.
Мать говорила то же самое, только другими словами. Мягче, изящнее, с улыбкой и чашкой чая.
«Привязанность делает уязвимым, сынок. А уязвимый мужчина в нашем кругу — мёртвый мужчина. Здесь не любят. Владеют. Подчиняют. Используют. Так жил твой дед. Так жил отец. Так живёшь ты.»
Генетика, воспитание. Код, вшитый в меня с первого вдоха. Северовы не любят, северовы строят. Контролируют. Не позволяют женщине вывести себя из равновесия.
Двести тридцать.
А она вывела.
Эта женщина, которая пять лет молчала. Улыбалась. Играла на пианино так, что у меня перехватывало что-то в груди, но я никогда не позволял этому «что-то» подняться до лица. Она терпела мою мать, носила платья, которые я выбирал. Ни разу не повысила голос. Ни разу за пять лет.
А сегодня посмотрела мне в лицо и разнесла всё…
Самое страшное что? Не то, что она назвала меня чудовищем. А то, что я не смог ей возразить.
Потому что чудовище бы не ехало сейчас на этой скорости. Чудовище бы не сжимало руль до белых костяшек. Чудовище бы не думало о том, как она стоит сейчас на обочине…
Одна. В тонком платье. На холоде. Который я оставил ей вместо себя.
Чудовища не чувствуют, а я чувствовал. И от этого хотелось выть.
Я никогда не видел Анну такой, она не показала мне ни единой трещины. Была идеальной. Безупречной. Сдержанной. Женственной. Всегда с тайной, которую я не мог разгадать, как ни пытался.
Вот в чём была ловушка…
Не в её красоте, хотя красота сводила с ума. Не в фигуре, от которой я терял рассудок каждый раз, когда она выходила из ванной в одном полотенце. Не в манерах, не в начитанности, не в том, как она говорила — тихо, точно, будто каждое слово взвешено на аптечных весах.
Ловушка была в загадке.
В том, что за пять лет я так и не добрался до дна. Не понял, кто она на самом деле. Каждый раз, когда казалось, что я наконец разгадал её, она оказывалась глубже.
Ещё на один слой. Ещё на одну тайну…
И вот эта невозможность насытиться ею. Понять её до конца. Разложить по полочкам, как я раскладывал всё в своей жизни. Это держало меня крепче любого контракта.
Я хотел эту женщину. Всегда, везде, в любое время суток.
Хотел её тело, её запах, её руки, её молчание, даже её холод, когда она отворачивалась после ссоры. Я хотел её как воздух. Как адреналин, без которого организм отказывается функционировать.
Но сказать ей об этом? Произнести вслух?
Северовы не произносят.
Двести сорок.
Машину тряхнуло на стыке, я едва удержал руль. И в эту секунду, когда тело среагировало быстрее головы, когда руки сами вывернули машину обратно на полосу, я понял: я боюсь.
Не скорости, не смерти. Я однажды получил пулю в руку на встрече, которая пошла не по плану, и мне было всё равно.
Я сидел, зажимая рану салфеткой, и продолжал обсуждать условия. Охрана в панике, а я спокоен. Потому что на кону были цифры, а цифры не умирают.
Но сейчас... Сейчас внутри меня поднимался страх, который не был похож ни на что из того, что я знал раньше. Не деловой расчёт. Не адреналин. Что-то древнее, звериное, что сидит в позвоночнике и кричит на единственном языке, который понимает каждый мужчина, как бы он ни был закован в броню:
Ты её теряешь…
И не потому что она слабая, а потому что она сильная. Достаточно сильная, чтобы уйти.
Она сказала «Северов» вместо «Дмитрий», и это прозвучало как выстрел. Она сказала «между нами всё кончено», и я услышал в этом не истерику, а решение.
Анна не угрожала. Она констатировала.
А я? Что сделал я?
Я сказал ей «развод». Повторил слова матери, которые ненавидел, когда слышал их за закрытыми дверьми. Швырнул ей в лицо то, от чего она корчилась пять лет. Не потому что верил в это. А потому что она загнала меня в угол, и я, не зная, как быть честным, стал жестоким.
Потому что быть жестоким я умею. А честность... Честность — это территория, на которую меня никогда не пускали.
Я ударил по рулю ещё раз. И ещё. Ругался. На неё. Эта женщина впервые в жизни вывела меня на такие эмоции, что я забыл, как дышать. А я думал, что давно мёртв внутри. Что ту часть, которая умеет чувствовать, ампутировали ещё в детстве, в отцовском кабинете, и я научился жить без неё, как живут без аппендикса.
Оказалось, не ампутировали. Заморозили, а она растопила. Эта тихая женщина с загадкой вместо души и пианино вместо голоса растопила во мне то, что не таяло тридцать пять лет.
И это сводило с ума сильнее всего.
За всем этим фасадом, за контролем, за империей. За фамилией, которая звучит как приговор. За холодом, который я носил как костюм. За всеми словами, которые я ей сегодня сказал, скрывалось то единственное, чего я боялся больше банкротства, больше пули, больше любого врага.
Любовь…
Любовь к ней. К каждому
