сантиметру её тела. К каждому движению. К тому, как она поправляет волосы, когда нервничает. К тому, как закусывает губу, когда думает, что я не вижу. К её рукам на клавишах. К её молчанию, которое говорило громче любых слов. К тому, как она засыпала рядом, и я лежал в темноте и слушал её дыхание, и это было единственное время суток, когда я чувствовал себя живым.
Живым. Не Северовым. Не наследником. Не владельцем.
Живым мужчиной рядом с женщиной, которую люблю…
Но произнести это? Вслух?
Невозможно.
В моей голове стоял отец и смотрел мне в затылок. И мать с чашкой чая. И дед с портрета в кабинете. И все Северовы до седьмого колена, которые строили, владели, подчиняли и никогда, ни разу, ни одному человеку не сказали: «Я тебя люблю.»
Я резко нажал на тормоз.
Визг шин разорвал тишину, машину повело — я удержал. Остановился посреди пустой дороги. Мотор работал на холостых, фары упирались в темноту.
Тишина.
Распахнул дверь, вышел. Холодный воздух ударил в лицо, и я вдохнул его как воду после пожара. На улице похолодало сильнее, чем было час назад. Изо рта шёл пар, начинался мелкий дождь. Мелкий, злой, колючий. Тот, от которого не спрячешься, потому что он не льёт, а проникает.
Ни одной машины, ни одного огня в округе. Только темнота, мокрый асфальт и я.
Я сжал кулаки.
Разум говорил: пусть. Раз такая умная, пусть сама выбирается. Раз посмела перечить. Раз смеет угрожать адвокатами и акционерами. Пусть постоит на холоде. Пусть поймёт, кому обязана всем, что у неё есть. Пусть прочувствует, каково это без Северова.
Разум говорил одно.
А что-то другое, что-то глубже разума, что-то, что жило в рёбрах и не подчинялось ни логике, ни воспитанию, ни фамилии, толкало меня в обратную сторону. Назад. К ней.
Не наказать, не поставить на место, не продолжить разговор.
Обнять.
Вот что пришло первым…
Не «наплевать». Не «пусть помучается». Не «я женюсь на Марьяне, претендентка имеется, причём с родным ребёнком — ДНК подтверждено в трёх клиниках».
Нет. Первая мысль, которая прорвалась сквозь тридцать пять лет заморозки…
Вернуться. Обнять. Прижать к себе. Зарыться лицом в её волосы и стоять так, пока мир не перестанет трещать.
Поцеловать. Не как ставят печать, не как подтверждают собственность. А так, как целуют, когда боятся потерять.
Обнимать и целовать не по расписанию. Не после ссор, не в темноте, а просто так. Потому что хочется, потому что без этого невозможно.
Забить на рамки, на фамилию. На отца, который смотрит с портрета. На мать, которая всё ещё считает, что любовь — это слабость.
Просто позволить себе жить.
Я открыл дверь, сел, вдавил газ. Колёса провернулись на мокром асфальте, машину мотнуло, и я рванул в обратную сторону. Стрелка спидометра снова полезла вверх, но теперь каждый километр в час был не побегом, а возвращением.
Внутри меня всё кричало — не словами, а ощущениями. Как будто кто-то взял всё, что я подавлял тридцать пять лет, и вскрыл одним движением.
Все дни и все ночи рядом с ней. Все разы, когда я хотел сказать и не сказал. Все прикосновения, которые были вместо слов, потому что слов мне не дали.
И страх. Лютый, незнакомый страх, от которого холодело в животе. Не тот, который бывает перед сделками. Не тот, который я чувствовал, когда пуля прошла в сантиметре от артерии.
Другой. Первобытный. Тот, для которого у мужчин нет слов, потому что нас научили бояться только одного: потери денег. А о том, что можно потерять человека, нам не рассказали.
— Давай, Северов. Быстрее. Быстрее, чёрт возьми!
Я гнал машину так, будто от этого зависела жизнь. Может, и зависела. Не моя. Её. Моя. Наша. То, что от неё осталось...
Время растянулось, минуты превратились в часы, дорога не заканчивалась. Чёрная, мокрая, проклятая дорога, которая тянулась и тянулась, как наказание для человека, который слишком поздно понял, куда ему нужно ехать.
И тогда я увидел...
Дерево. Кривое, мрачное, торчащее у обочины, как уродливый палец. Я узнал его. Именно здесь я остановил машину. Именно здесь выбросил из своей жизни единственного человека, ради которого стоило в ней остаться.
Я затормозил, выскочил из машины. Фары освещали обочину.
Пустую обочину.
Мокрый гравий, следы каблуков и больше ничего.
Анны не было. Она исчезла…
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
Тишина. Пустота. Мокрый гравий под ногами и ничего больше.
Её нет…
Я стоял на том самом месте, где полчаса назад выставил из машины единственного человека, ради которого стоило просыпаться по утрам. Стоял и смотрел на следы каблуков в грязи — маленькие, глубокие. Они вели вдоль обочины и обрывались. Просто обрывались, как обрывается предложение, которое не успели дописать.
Горло сдавило. Не от холода, а от того, что я не мог назвать словом, потому что Северовы не называют такие вещи словами.
Я закричал.
Впервые за тридцать пять лет. Не приказал, не произнёс ровным тоном. Закричал. Как человек. Как обычный, сломанный, перепуганный человек, у которого отняли что-то важное, а он даже не успел сказать, насколько оно было важным.
— Аня! — голос ударился о темноту и вернулся пустым. — Аня, я ошибся! Мне не стоило этого говорить! Вернись! Давай поговорим!
В ответ только ветер. И капли дождя, которые стучали по капоту машины ровно и равнодушно. Как стучат часы, когда тебе уже всё равно, сколько времени.
Уродливое кривое дерево раскачивалось у обочины. Чёрный силуэт на фоне чёрного неба. Я включил фонарик на телефоне и побежал к нему.
Побежал.
Дмитрий Северов, который никогда в жизни не бегал за женщиной…
За контрактами — да. За деньгами — да. За властью — всю жизнь. Но за женщиной — никогда. Потому что Северовы не бегают. К Северовым приходят сами.
А сейчас я бежал. По мокрой обочине, в итальянских туфлях за триста тысяч, и мне было наплевать на грязь, на воду, на всё. Я бежал и светил телефоном по кустам, по траве, по корням этого проклятого дерева.
И на секунду мне показалось, что я вижу её…
Тонкая фигура. Фиолетовое платье. Прислонилась к стволу. Не двигается.
Сердце остановилось.
Я подбежал ближе. Это было не она. Тень. Мокрая ветка, обмотанная каким-то тряпьём. Мираж. Мой собственный страх, который материализовался и посмеялся надо мной.
Я начал звать её снова,
