и вытрет об нас ноги, и...
Он качает головой. Без горечи, просто принимая факт.
— Я не могу заставить себя, чтобы мне было не плевать на это, Скарлетт. Мысль о том, чтобы быть быстрее них, не мотивирует меня плавать повторные стометровки или бесконечно спорить о технике гребка. В этом нет конечной цели.
— Но... как же слава?
— А что с ней?
— Не знаю. У тебя есть фанаты. Люди любят тебя. Король тебя любит!
— Король старый и понятия не имеет, кто я такой, слава богу. И это дерьмо — не та любовь, которая мне интересна, Скарлетт.
Он говорит это так выразительно, глядя мне в глаза, что это почти похоже на выпад, но... не совсем.
— То, что меня уважают как пловца — это здорово. Но я не хочу делать это своей личностью дольше, чем уже сделал. Я годами говорил это Пен. Она просто думает, что я буду скучать по вниманию
Я в этом не уверена. Лукас целеустремленный, да, но я вижу, как он применяет эту энергию во многих других сферах своей жизни.
— Ты не изменишь, — говорю я.
— Что?
— Не изменишь своего решения.
— Я тоже так думаю. Желание получить золотую медаль или рекорд — это отличная мечта. Но больше не моя.
Я склоняю голову:
— Тогда какая твоя?
Его улыбка кривовата.
— Какое-то время я думал, что мне нужна какая-то запредельная цель, что-то сопоставимое с Олимпиадой, но...
Он замолкает. Проводит большим пальцем по моей нижней губе.
— Я хочу провести четыре года в медшколе, зная наперед, что это будет ад. Пройти ординатуру и резидентуру. Трупы, конечно, тоже. Я хочу путешествовать по местам, где нет чертового бассейна. Видеть семью чаще раза в год. Высыпаться. Ходить в походы. Оставаться дома на длинные выходные и заниматься неприличным количеством секса с кем-то, в кого я влюблен. Извращенно, ванильно — я хочу всего этого. Я хочу забирать животных из приютов вместе с ней. Я хочу заботиться о ней, смотреть, как она мерзнет в Швеции, и каждый день поражаться тому, насколько она умнее меня, и... Скарлетт.
Его палец проходит под моим глазом.
— Почему ты плачешь?
Это ложь. Я хочу всё отрицать. Но мои щеки пылают и покрылись пятнами. Внутри меня есть что-то ужасное, обжигающее, что грозит взорваться, и всё, что я могу — это спрятать лицо у него на шее.
— Я не знаю.
Его рука тяжело ложится мне на затылок.
— Ты уверена?
Нет. Но я киваю, и хотя его вздох говорит мне, что он видит мои полуправды насквозь, он всё равно обнимает меня так, будто никогда не отпустит.
ГЛАВА 55
Перед полетом домой Мэй отводит меня в сторону. Вид у неё максимально деловой. Я внутренне готовлюсь к лекции о том, как я её разочаровала, но она меня удивляет.
— Вот что я бы сделала на твоем месте в период до олимпийских отборов. Хватит тратить время на трамплин.
Я моргаю: — Я... что?
— Без обид. Вообще-то — со всеми возможными обидами. Прими это как жесткую проверку реальностью, которой это и является. — Она пожимает плечами. — Если только к тебе не явятся три волхва с дарами в виде золота, ладана и новенькой техники прыжка, трехметровый трамплин тебе не выиграть. А вот десятиметровая вышка? Когда ты в форме, ты фантастическая. Но ты совершаешь слишком много ошибок, и есть только один способ выбить это из себя.
Я так напугана, что она сейчас предложит телесные наказания, что её вывод кажется даже мягким.
— Тренируйся умнее. Будь избирательнее. И тебе не помешало бы снизить коэффициент сложности на пару единиц.
Я хмурюсь: — Мои коэффициенты и так ниже, чем были до травмы...
— И знаешь что? Теперь у тебя другое тело. Хватит жить прошлым. Ты менее гибкая, но у тебя лучше контроль. Что тебе нужно, так это стабильность.
Терпеть не могу, что не существует волшебной кнопки, никакого ловкого трюка — только пахота. Я всё равно благодарю Мэй за всё, что она сделала, а сделала она немало.
— И, Ванди? — окликает она меня уже в дверях.
Я оборачиваюсь.
— Присылай мне свои записи, если понадобятся советы. Обожаю говорить людям, в чем они косячат.
Лукас везет домой три золота, серебро и две бронзы.
В аэропорту Амстердама тесно, как на рынке, и его пальцы цепляются за шлевки моих джинсов, чтобы держать меня как можно ближе. Плотность любителей водных видов спорта здесь выше обычного, так что его узнают каждые десять шагов. Другие атлеты, семьи, а еще группа американских девчонок, которые смотрят на него так, будто он и вправду модель, рекламирующая нижнее белье. Он ведет себя вежливо, но я вижу, что его это бесит. Поэтому, пока он стоит у стойки регистрации, я покупаю ему оранжевую голландскую кепку и самые дурацкие солнечные очки, которые только смогла найти.
Я хихикаю, глядя на его хмурый вид «Ты это серьезно, блять?». Смеюсь над вызовом в его глазах, когда он всё же надевает и то, и другое, и делаю фото, чтобы поставить на его контакт в телефоне.
— Я записан у тебя как «Лукас Пенелопа»?
— Ну да. Я не знала точно, как пишется твоя фамилия. Там какие-то вывернутые задом наперед буквы «q» и «v».
Он награждает меня невозмутимым взглядом и требовательно протягивает руку. Я отдаю телефон.
— Напиши своё имя, только без глупостей. Марьям проверяет мои уведомления, если я оставляю телефон без присмотра. Она узнала, что Барб рассталась со своим парнем, раньше меня.
— А что считается глупостью?
— Не знаю. «Бог секса». «Хозяин». «Папочка».
Его губы дергаются: — От правды не скроешься, Скарлетт.
— Ненавижу тебя.
— Само собой. — Поцелуй, теплый, в лоб.
Мой билет был в обычный эконом, в то время как Швеция расщедрилась на один из тех пафосных секторов, что находятся где-то между первым классом и плебеями. Не знаю, как Лукасу это удалось, но при посадке я чудесным образом обнаруживаю своё место рядом с ним. Я прижимаюсь к его плечу и то дремлю, то смотрю «Офис», пока он читает книгу на шведском. Его рука ни на секунду не покидает моё бедро.
— Оставайся у меня сегодня, — просит он, когда мы приземляемся. Хотя это звучит не как вопрос.
Мы измотаны перелетом и сменой поясов, и я всё еще чувствую последствия нашей последней ночи, но я киваю, и моё сердце делает сальто от его довольной улыбки. Мы провели последние десять дней вместе. Почему бы не провести
