Я вспомнил, как она взяла в руки ноты и как она вела по ним пальцем, уча меня языку, который мне было суждено освоить, языку, который буквально был в моей крови, в моих костях, в моей душе, словно это был мой родной язык, который я выучил где-то далеко-далеко, язык, который я больше не помнил, но который все равно каким-то образом оставался со мной.
Мне казалось, что все хорошее и прекрасное, что есть в мире, сошлось воедино, и тебе удалось выразить это в песне.
Я не был ничтожеством. Не был. Джесси попыталась дать мне это понять. И все же у меня не вышло довериться, не получилось дать полюбить себя даже такому доброму человеку, как Джесси, ведь мой отец не любил меня.
Я долго еще сидел в этом заброшенном доме, мои слезы высохли, кровь на руках запеклась. Я смотрел на пробитую стену, и пульс мой успокоился – тук, тук, тук.
О боже, каким же я был дураком. Я не увидел. Я не понял.
Я схватился за голову, и перед моим внутренним взором проплывало множество видений, не одна только Джесси. Не только то, как она во второй раз пришла спасти меня там, на крыше в Париже, и не тот, третий раз в замке в долине Луары. Я вспомнил про Ника и про то, как он появился в моей жизни, когда мне больше всего был нужен друг, вспомнил, как я защищал его и как он постоянно поддерживал меня и ни разу не подвел. Даже Миртл. Даже эта чокнутая Миртл. Я всхлипнул, схватив себя за волосы.
Может быть, меня все же все это время любили… что-то… или кто-то. Та заботливая рука, всегда готовая указать мне путь. Вот только я не слушал. Своей кожей, всей своей душой я ощутил, что со мной происходило что-то невообразимое. Чувство укрепилось во мне. От него мне становилось тепло и радостно, как от света. Это чувство было похоже на любовь.
«То, что ты сделал, – просто позорно», – сказала мне Джесси. Я закинул голову вверх и рассмеялся не для того, чтобы помучить себя, а осознавая, сколько правды было в ее словах, понимая, что она была права. Конечно же, она была права. Но я понял кое-что еще более важное: я не хотел больше позорить себя и других, и мне нужно было найти силы на это.
Всю свою жизнь я только и делал, что отворачивался от чудес. Всю жизнь я не верил в судьбу, презирал ее. Всю свою жизнь я отсылал от себя лодки, которые хотели меня спасти. Одну за другой.
Но судьба правда не теряла веры в меня. Судьба снова и снова сводила меня с Джесси, и боже, как мне хотелось быть достойным такого благоволения ко мне.
Рядом со мной раздался скребущий звук, и я поднялся на ноги. Последнее, что мне было сейчас нужно, – это столкнуться с каким-нибудь енотом с бешенством, который устроил себе в этом доме гнездо. Но когда я выглянул из-за угла в небольшой коридор, то увидел только средних размеров собаку с коричневой и белой шерстью. Она то ли скалилась на меня, то ли просто тяжело дышала. Я отошел назад, а собака пошла ко мне, вышла в кухню и принялась скулить, приблизившись ко мне.
– Оу, – сказал я, вытягивая руку.
Собака села, опустив глаза. Я призадумался. Для бродячей собаки у нее была слишком хорошая выучка. Из-под ее грязной шерсти проглядывали ребра, так что становилось понятно, что она очень голодна и что дома у нее нет.
Я переступил с ноги на ногу.
– Наверное, стоит отвезти тебя в приют, – сказал я тихо.
Собака, кажется, знала слово приют, потому что она тут же упала на живот и закрыла глаза лапами. Я засмеялся, удивленный тем, какой смышленой была эта дворняга.
– Что, уже довелось там побывать, а? – я вздохнул. – Ну, я не могу взять тебя с собой. Я живу в Лос-Анджелесе, в апартаментах, там нет двора, и с животными туда нельзя.
Собака продолжала смотреть на меня так, будто ей чего-то было от меня нужно. Ты можешь переехать. Я испуганно выдохнул, прислонившись спиной к стене.
– Куда же это я перееду? Во Францию?
Собака навострила уши и подняла голову, негромко завыв. Ну, конечно. Я не мог даже до конца понять, откуда у меня в голове возникла такая мысль, разве что… она уже несколько недель крутилась у меня в голове. Возможно, я просто был слишком напуган, чтобы продумать ее до конца и оценить те риски, которые ждут меня, если я решусь на такой прыжок.
Я крепко сжал губы, все еще глядя на собаку.
– Если мы переедем во Францию, я назову тебя Пьер. Это очень глупое имя, но тебе придется с этим смириться.
Собака вскочила на лапы и негромко залаяла. Я засмеялся.
– Кажется, ты согласен.
Я снова вздохнул. Мне еще предстоит подумать о переезде, серьезно о нем подумать, но пока что, похоже, у меня появилась собака.
– Пойдем, Пьер. Добудем для тебя гамбургер.
Собака счастливо заскулила и начала активно дышать, она подошла ко мне ближе и радостно посмотрела на меня.
– Понимаю. Я тоже не ожидал, что тебя встречу. Я думаю, так в жизни и происходит.
Пьер пошел за мной, держась позади. Я открыл задвижку на входной двери и, перед тем как выйти на улицу, оглянулся на кухню и представил маленького запуганного мальчика, который сидит за столом, мальчика, который стыдится себя и своих неудач.
– Ты ошибался насчет меня, – прошептал я и открыл дверь.
Когда мы уходили, Пьер бежал впереди меня.
* * *
– Ну что, как вы думаете, месье Хейс? Вам нравится?
Я обернулся, еще раз осматривая современную кухню, посреди которой стоял. Она вся состояла из нержавеющей стали и острых углов.
– Мило, мило. Но как бы так сказать… есть ли у вас что-то более… историческое?
Риелтор вздернул бровь.
– Историческое? Месье, история коммуны Живерни очень богата на события, но, когда речь идет о недвижимости, «история» переводится как… потребуется ремонт.
– Мне это подходит, – усмехнулся я. – В разумных пределах.
Риелтор, месье Воклэн, достал из кармана телефон, промотал несколько экранов, пока не остановился на одном из них. Он взглянул на меня.
– У меня есть кое-что, что может вас заинтересовать. Если вы любите… историю, – улыбнулся он.
– Да, люблю.
Или, вернее, кто-то важный для меня любит ее.
– Хорошо. Тогда поезжайте за мной, и я покажу вам, что имею в виду.
