дом забирались животные.
Моя старая комната… шкаф, в котором я прятал синтезатор – столь дорогой мне синтезатор. Я доставал его оттуда, только когда отца не было дома, ныряя с головой в музыку, которую я каким-то чудом мог читать с листа. Это было приятное воспоминание. Ванная… спальня моего отца… и, наконец, кухня. Я встал посредине комнаты и огляделся вокруг. Все нижние кухонные ящики были увезены, не было видно светильников, не осталось даже плинтуса. Верхние ящики еле держались на стене, большинство дверей висели на одной-единственной ржавой петле. Линолеум на полу весь потрескался и отставал кусками, а на том месте, где раньше была раковина, теперь торчали ржавые водопроводные трубы.
Тупой идиот! Читай! Давай читай, что тут написано. Хотя бы одну сраную букву!
В желудке у меня неприятно похолодело, когда в голове у меня раздалось эхо отцовских слов. Я медленно перевел глаза на то место, где раньше стоял кухонный стол, место, где меня стыдили, унижали, где надо мной измывались. Я представил себя, сидящего за этим столом, вот передо мной лежит открытая книга, и я молю бога, что он помог мне научиться читать.
Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Просто помоги мне. Помоги мне, пожалуйста.
Вдруг меня накрыла такая волна злобы, что я выпустил из груди разъяренный крик, сорвал одну из дверей кухонного шкафчика, и так уже еле державшуюся, и швырнул ее в стену. Дверь раскололась на части, кусок стены отлетел от того места, куда она попала, на пол посыпались щепки. Моя грудь тяжело поднималась и опускалась, пока я пытался восстановить дыхание. Нет, этого мало.
– Ты был мне нужен! – закричал я. – Мне нужна была твоя помощь!
Я вцепился в шкафчик и начал выламывать его из стены – наконец у меня это получилось, и шкафчик полетел в стену вслед за дверью.
– Ты никогда не помогал мне! Ты никогда мне не помогал! Почему?! Почему?
Ты просто тупой. Ты просто невероятно тупой.
Еще одна оторванная дверь, еще один шкафчик. Раскалывается дерево, отлетает грунтовка, мои мышцы горят, на полу капли крови, струящейся из ран, которых я даже не замечаю.
– Почему ты не мог просто меня любить? – закричал я. Прозвучало это отчаянно, будто звериный рык.
И почему ты именно мой сын? Почему мне достался именно ты?
В комнате больше не осталось шкафчиков, поэтому я принялся за трубы, выкорчевывал их и выворачивал, пока они тоже не оторвались, выплюнув поток черной воды, которая быстро утекла под пол. Я колотил ближайшую ко мне стену трубой, словно битой, пока не пробил ее насквозь, рыча и задыхаясь от усилия.
– Почему ты не любил меня? Я просто хотел, чтобы ты любил меня.
Я продолжил размахивать трубой, но мои руки уже тряслись из-за усталости, а влага, которая окропляла мои оголенные руки, была не кровью, но слезами. Я снова закричал, но крик обернулся всхлипом, и я выронил трубу, повесив голову, чувствуя, как по щекам моим текут слезы. Я упал на колени, а затем и завалился на бок прямо на холодный грязный пол.
– Я хотел, чтобы ты любил меня. Ты был мне нужен, – говорил я, задыхаясь. – У меня не было никого, кроме тебя. Ты был мне нужен, и ты ни разу мне не помог.
Я не знал уже, обращаюсь ли я к богу или к своему отцу. Может быть, я говорил с ними обоими. Все, что я ощущал, – это мучительную боль, которая поднималась из глубин моей души и требовала, чтобы ей дали волю. Она ломала мне кости, раздирала мышцы, разрывала все мои внутренности.
Я сдался, я всхлипывал, давая этой боли выйти из меня. Все тело мое сотрясалось от стыда и горя. Я так долго держал это все в себе, носил это в своем сердце. Я так крепко держался за представление о себе как о чем-то недостойном, потому что верил, что это была чистая правда. Теперь я плакал, ощущая, как безумно мне хотелось, чтобы меня любил человек, который отказывался это делать.
– Ты был мне нужен, – мне снова не хватало воздуха, я хватал его ртом. – Я хотел, чтобы ты помог мне.
Я тут, чтобы спасти тебя.
Я резко распахнул глаза, сморгнул слезы, чтобы лучше видеть, сел и огляделся по сторонам в поисках ребенка, который только что заговорил прямо у меня над ухом. Я быстро отполз назад, прижавшись спиной к стене, и перевел дыхание. Я вытирал слезы со щек обеими руками. Никакого ребенка не было. Этот голос прозвучал в моих воспоминаниях. Но он был таким звонким и добрым, что могу поклясться, что я услышал его по-настоящему.
Джесси.
Это был голос Джесси. Голос той самой одиннадцатилетней принцессы с веснушками.
Я тут, чтобы спасти тебя.
Я сделал еще один глубокий неровный вдох, мое сердцебиение утихло, я постепенно успокаивался, чувствуя, как у меня расслабляются плечи. Я подобрал колени к груди и теперь сидел, прижавшись к стене так же, как когда-то делал в вагоне. Я положил локти на колени, заметив, что все ладони у меня расцарапаны и в крови. Я закрыл глаза и прислонился головой к стене.
Я тут, чтобы спасти тебя.
Так она сказала, и не один раз, а дважды.
Я тут, чтобы спасти тебя.
Эти слова эхом звучали у меня в голове, будто колокольный звон. Неужели… неужели так бог и действовал в мире? Он посылал к нам людей, чтобы они спасли нас, когда мы нуждались в помощи? Он посылал знаки и оставлял указания? Неужели я был настолько слеп, что не видел: я просил его о помощи, а он раз за разом отвечал мне? Мое сердце забилось, полное надежды, чувство восхищения будто пронзило меня. Я просил его помочь мне, умолял спасти меня, и он послал мне Джесси, не только чтобы дать мне друга и заставить засмеяться, но и для того, чтобы показать мне все радости музыки. Она преподнесла мне музыку, словно вестник, творящий чудеса, а я не узнал в ней того, кем она на самом деле была. Даром. Моей судьбой. Моей любовью.
Ох, Джесси.
Я представил себе пытливое выражение ее лица в тот день, когда она заглянула в вагон, вспомнил, как она брала меня за руку и вела меня через поля и железную дорогу, превращая тот жалкий мир, который я только и знал, в волшебную страну, наполненную радостью и надеждой. Я представил, как она читает для меня, давая раскрыться моему воображению, показывая мне, как нужно фантазировать.
