class="p1">Иногда поздно вечером я выключаю его, потому что от всего этого веселого журчания мне хочется, чтобы рядом был кто-то, с кем я могла бы это разделить. Но единственный мужчина, который делил со мной постель последние полгода, принадлежит к другому виду.
— Привет, толстяк, — ласково зову я кота. — Мамочка дома, ты готов к ужину?
Он вскакивает на ноги. На самом деле, вскакивает — слишком громкое слово. Это больше похоже на то, что он заваливается набок, изо всех сил пытается поджать под себя лапы и подтягивается вверх. Затем кот зевает, встряхивает шерстью, садится на задние лапы, смотрит на меня снизу вверх и издает громкий, требовательный мяу.
Глупый вопрос. Пердо́н готов к ужину сразу после того, как позавтракает. Животное — это машина для поедания пищи.
— Ладно, маленький тиран. Заходи.
Я открываю входную дверь. Кот важно проходит у меня между ног, повелительно помахивая хвостом. Я закрываю дверь бедром, поворачиваюсь и вскрикиваю от шока. Я роняю продукты и сумочку на пол.
Гостиная завалена букетами белых роз.
Они повсюду: на кофейном столике, на приставном столике между двумя стульями, на каминной полке над камином, на полу. Их здесь десятки, полных и пышных букетов в хрустальных вазах, наполняющих воздух пьянящим ароматом.
Мое сердце думает, что оно чистокровный скакун, который только что услышал сигнал к старту на Кентуккийском дерби, и пускается в галоп. Я замираю, прислушиваясь к тиканью часов на каминной полке и чувствуя, как кровь пульсирует в моих венах.
Мой мозг тоже застыл. Мне следует схватить сумочку и убежать, но вместо этого я неуверенно кричу: — Эй?
Спустя несколько мгновений, в течение которых я не слышу ни ответа, ни каких-либо других необычных звуков, я на цыпочках прокрадываюсь по темному коридору. С широко раскрытыми глазами я заглядываю в столовую.
Еще розы.
Я покрываюсь холодным потом. Мои руки начинают дрожать. Ужас, неверие и что-то, что я не позволяю себе назвать надеждой, сжимают мой желудок, сея хаос в моей голове.
Этого не может быть. Не может быть. Не может.
Я двигаюсь по дому, как зомби, на негнущихся ногах и с отвисшей челюстью, и натыкаюсь на букеты белоснежных роз, расставленные по всем комнатам. Это сон или кошмар наяву. Я не могу решить, что именно. Когда я добираюсь до своей спальни и вижу, чем залеплено большое зеркало над комодом напротив кровати, мое застывшее недоверие наконец дает трещину. Я прикрываю рот обеими руками и всхлипываю.
Это коллаж из наших с Паркером фотографий. Мы молоды и счастливы, и на каждой из них мы безумно улыбаемся.
— Buenas tardes46, Ana.
Я резко оборачиваюсь, раскинув руки. От неожиданности я едва не теряю равновесие и чуть не падаю.
В дверях моей спальни — в джинсах, ковбойских сапогах, фланелевой рубашке с закатанными рукавами, белой ковбойской шляпе и с нелепыми усами — стоит Паркер.
Глава сороковая
Арт выполнен переводчиком.
Виктория
Я чувствую, что сейчас упаду в обморок.
Он худее, чем я помню, и волосы у него длиннее, но он не менее красив, несмотря на обвисшую гусеницу, гнездящуюся у него на верхней губе.
— Или мне следует называть тебя Анасита? — тихо спрашивает Паркер, не отрывая от моего лица пронзительного взгляда.
— Это был ты сегодня в баре, — хрипло шепчу я, настолько ошеломленная, что кажется, будто в меня ударили электрошокером.
Это Паркер. Он здесь. Здесь.
Боже милостивый, пожалуйста, не допусти, чтобы у меня случился сердечный приступ.
— Я бы спросил, был ли это твой парень, с которым ты была, но я знаю, что ты не из тех, кто крадет из колыбели. Хотя он, очевидно, хотел бы, чтобы так и было.
Паркер не делает ни малейшего движения, чтобы подойти ближе. Он просто продолжает смотреть на меня таким пожирающим взглядом, как будто запоминает каждую черту и изгиб моего лица, выжигая детали в своем сознании.
Долгое время никто из нас не произносит ни слова. Затем, поскольку больше не могу выносить давящую тишину, я дрожащим голосом произношу: — Боже. Эти усы.
Он задумчиво поглаживает их.
— Я выгляжу как порнозвезда, не так ли?
— Даже не звезда. Как неоплачиваемый статист. Это отвратительно.
Он кивает.
— У тебя тоже красивые волосы. Ты проиграла пари?
Мое горло опасно сжимается. Не уверенная, собираюсь ли я смеяться, рыдать или кричать, я сглатываю.
Паркер снимает шляпу, проводит рукой по волосам и делает шаг в мою спальню. Пространство, кажется, сжимается.
— Ты хоть представляешь, сколько Ан Гарсиас в этой стране? Его голос нежен, но глаза прожигают меня насквозь. Они обжигают меня до глубины души.
Я качаю головой.
Он говорит: — Много, — и делает еще один шаг вперед. Затем роняет ковбойскую шляпу на пол.
Я бы пошевелилась, но превратилась в статую. Или в дерево, прочно вросшее в землю. Как ни странно, в моем теле так много адреналина, что я дрожу почти до вибрации.
— Ну… — Я прочищаю горло. — В этом-то и был смысл.
Паркер снова кивает. Такой серьезный. Такой спокойный. По сравнению с ним я — фейерверк, который пошел не по плану и взорвался с оглушительным грохотом и ослепительной вспышкой, осыпав зрителей раскаленной шрапнелью и кусками дымящегося пепла.
— Как ты меня нашел?
— Табби.
Я отступаю на шаг, и мое потрясение усиливается.
— Она бы никогда…
— Она мне всё рассказала, — мягко перебивает он, — после того, как я ей всё рассказал.
Всё. Это слово грохочет у меня в голове, разбиваясь обо что попало, оставляя за собой обломки.
— Она рассказала мне о твоем плане погубить меня. Она сказала мне, что она — Полароид, а не ты. — Его голос становится на октаву ниже. Его глаза горят. — И она рассказала мне о Еве.
Тихий звук срывается с моих губ. Мои глаза наполняются слезами.
Паркер подходит ближе. Потом еще ближе. Когда он стоит так близко, что я могу сосчитать длинные золотистые ресницы вокруг его век, он шепчет: — Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?
Мои колени решают, что с них хватит, и подгибаются.
Паркер подхватывает меня, прежде чем я успеваю упасть. Он поднимает меня на руки, подходит к кровати и опускает нас на нее. Он целует меня в щеки, страстно шепча: — Прости меня, детка, пожалуйста, пожалуйста, прости меня.
Я не выдерживаю и плачу.
— Ты придурок! Мне нечего прощать! Кроме этих усов!
— Я ушел от тебя, не попрощавшись. — Он нежно целует меня
