в губы. — Я бросил тебя, когда ты нуждалась во мне больше всего. — Он снова целует меня, более страстно, так что у меня перехватывает дыхание. — А потом, много лет спустя, я заставил тебя сбежать от меня, сделав самое ужасное предложение руки и сердца в истории человечества.
На этот раз, когда Паркер целует меня, я чувствую его раскаяние. Я чувствую всю его тоску, печаль и отчаяние, каждый болезненный, рваный сантиметр его безысходности. И все эмоции, которые я так тщательно скрывала все эти долгие одинокие годы с тех пор, как он меня бросил, вырываются наружу.
Я прерываю поцелуй, утыкаюсь головой в его шею и плачу, как ребенок.
Паркер позволяет мне. Он переворачивается на спину и прижимает меня к себе, обхватив сильными руками, чтобы я не разбилась на миллион осколков и не умерла. Я плачу у него на груди, пока не садится солнце и над горами не восходит большая светящаяся луна, а потом плачу еще немного, пока мои глаза не опухают, голос не становится хриплым, и я не выдыхаюсь окончательно.
— Для Королевы Стерв ты на удивление плаксивая, — размышляет Паркер, любовно поглаживая меня по спине.
Я шмыгаю носом.
— Я больше не Королева Стерв. Я всего лишь скромный офисный клерк с дерьмовой прической и толстым, вспыльчивым котом.
— О, я не знаю. Твой кот показался мне довольно покладистым. Он даже глазом не моргнул, когда я ворвался в дом через дверь во внутренний дворик.
— Ты подкупил его едой, не так ли?
Я чувствую, как Паркер улыбается.
— Я мог дать ему пару лакомств, чтобы он успокоился.
Несколько минут мы лежим в тишине, просто дыша. Тени на стене длинные и мягкие. Снаружи начинает петь сверчок.
В моей груди маленький нежный цветок раскрывает свои лепестки навстречу утреннему солнцу.
— Не могу поверить, что ты здесь, — тихо говорю я.
Руки Паркера сжимаются вокруг меня. Он целует меня в макушку.
— Мне так жаль, Паркер. Жаль, что всё так вышло.
— Мне тоже.
Я осторожно спрашиваю: — Как Табби? И Дарси? Они сердятся на меня?
— С Дарси всё в порядке; она чертовски скучает по тебе, но в последнее время ее отвлек новый проект. — Его голос теплеет. — Она и некий безумный немецкий шеф-повар работают над кулинарной книгой. Помимо прочего.
— Помимо прочего? Это твой завуалированный способ сказать, что они с Каем встречаются?
— «Встречаются» — это не совсем подходящее слово. Я бы сказал «трахаются как кролики при любой возможности». Я случайно застал их в подсобке в Xengu. — Он усмехается. — Мне понадобится длительная гипнотерапия, чтобы стереть эти образы из моей памяти. Мне пришлось выбросить четыре ящика артишоков, две дюжины коробок клубники и целый поддон эскариоля, которые были раздавлены в порыве… энтузиазма.
Я улыбаюсь, так сильно скучая по Дарси, что у меня комок подступает к горлу.
— А Табби?
Лаская мои волосы, Паркер вздыхает, и в этом звуке слышны эмоции.
— Эта девушка крепкий орешек. Ее преданность тебе поразительна. Коннор убежден, что она лесбиянка.
— Это не так. А кто такой Коннор?
— Мой друг и специалист по безопасности — тот, кто пытался взломать твою электронную почту. Он без ума от Табби, но она не обращает на него внимания. Коннор пытается уговорить ее пойти к нему на работу, но не хочет признавать, что она умнее его, а это ее единственное условие для принятия предложения. Насколько я слышал, он обещал ей семизначную зарплату, но она всё равно отказалась. Судя по всему, Табби сказала ему, что, если он не произнесет фразу «Ты превосходишь меня в интеллекте, классе и чувстве стиля», то может искать другого хакера мирового уровня. Пока Коннор отказывается, но, думаю, он в отчаянии; у него есть крупный клиент, которого недавно взломала какая-то радикальная российская группировка, и клиент угрожает подать на Коннора в суд, если тот не выяснит источник и не поможет полиции в расследовании. А это, по-видимому, он не может сделать без помощи Табби. Так что она взяла его за пресловутые яйца.
Мы снова молчим, пока я перевариваю то, что Паркер мне сказал.
Затем, более мрачно, он говорит: — Я навестил твою мать.
За те месяцы, что меня не было, я ни разу не поговорила с матерью. Есть большая разница между прощением и забвением, и, хотя я перестала злиться на нее за то, что она причастна к трагедии Паркера и Изабель, я пока не хочу пытаться наладить с ней контакт.
Я не хочу знать, узнала ли она о том, что Билл Максвелл сделал на самом деле, и была ли ее ненависть к нему в тот день на кухне сильнее, чем она говорила.
Знание все равно ничего бы не изменило. Прошлое высечено в камне; мы не можем вырезать новые концовки для старых историй, как бы отчаянно нам этого ни хотелось.
Когда я не отвечаю, Паркер делает вдох, а затем выдох. Моя голова поднимается и опускается в такт его дыханию.
— Она рассказала мне обо всех письмах, которые ты отправляла после моего ухода. Конечно, я их так и не получил.
Я шепчу: — Твой отец.
В голосе Паркера появляется горечь.
— Он даже не потрудился это отрицать. В тот день, когда я позвонил ему, он был пьян в два часа дня и бредил о том, что в стране чернокожий президент. Я больше не буду с ним разговаривать.
Он на мгновение замолкает, а затем горечь исчезает из его голоса.
— Она тоже по тебе скучает.
Я закрываю глаза.
— Я не могу ее видеть, пока нет. Слишком свежо. И, кроме того, если я поеду в Ларедо, я захочу поехать… Я захочу посмотреть…
Я не заканчиваю свою мысль, но Паркер знает, о ком я говорю. С новой, бесконечно мягкой интонацией в голосе он шепчет: — Она такая красивая. Как ее мать.
У меня сжимается в груди. Новые слезы грозят пролиться.
— Ты ходил в школу?
— Да. Сидел на парковке, как ненормальный, и пялился в бинокль. Хорошо, что твоя мама была со мной, а то я бы точно почувствовал себя извращенцем.
Паркер и моя мать смотрят на Еву в бинокль. Хотя я сама делала это бесчисленное количество раз, от этой мысли мне становится невыносимо грустно.
— Через несколько лет ей исполнится восемнадцать, она станет совершеннолетней, — мягко говорит Паркер.
Я киваю.
— Что означает, что она может принимать собственные решения… о таких вещах, как встреча со своими биологическими родителями.
Я вскидываю голову и смотрю на него не мигая,
