голосом. — То решай её сам. Выходи, говори ей о том, что она никуда не идёт, и закрой эту тему вместе с дверью спальни, хорошо?
Я выдохнула и снова дёрнула на себя край одеяла, развернулась, чтобы укрыться, и в этот момент голос Дмитрия прозвучал как раскат грома.
— А может быть, ты все-таки встанешь и побудешь наконец-таки матерью?
— В отличие от тебя, я этой матерью была на протяжении всех восемнадцати лет.
Со стороны Димы донеслось хриплое рычание, но я обняла подушку и прижала её к груди.
— То есть вот так выглядит твоё прощение? Я тебя, конечно, прощаю, я на развод с тобой не пойду, но тем не менее я буду доводить тебя каждый день истериками.
— Ты увидел хоть одну мою слезу? — спросила я холодно.
— Дело не в слезах, Вер. Дело в том, что ты решила, будто бы теперь ты не часть семьи. Ты сама за себя, в то время как я должен нанимать обслугу. Я должен заниматься дочерьми.
— Не льсти себе, пожалуйста, все двадцать лет брака я была у тебя за обслугу. Я занималась дочерьми и как-то не сдохла. А теперь, когда ты нарушил границы нашего брака, когда ты посчитал, что тебе все под силам, даже малолетняя любовница, я не вижу смысла все это делать бесплатно в отношении тебя к своим дочерям. Я буду относиться так, как посчитаю нужным в отношении дочерей. Я буду относиться к ним так, как должна относиться к ним мать. Это не означает, что я их не люблю. Я всего лишь отдаю тебе всю ту ответственность, которую ты на протяжении всего брака перекладывал на меня за детей.
Дима зарычал и дёрнулся к двери. Я подумала, что он собирается выйти, но вместо этого он провернул ключ в замочной скважине и развернулся ко мне.
— Значит, такое твоё прощение, я тебя прощу, но буду потихонечку мстить? Я когда говорил тебе про прощение, я имел ввиду, что у нас ничего не изменится. У нас все будет, как было раньше, а не вот это вот твоё холодное равнодушие…
— Как было раньше, Дима? — я снова села на кровати, откинула подушку. — Как раньше, Дим уже не будет, потому что тебе голые фотки шлёт какая-то малолетка, как раньше уже не будет, потому что ты фактически признался в измене, как раньше уже не будет, потому что предателей не любят. Муж может быть тщеславным, муж может быть тираном. Да он даже может быть лжецом. Он может быть алкоголиком, Дим, но предателей никто не любит. Как ты этого понять не можешь? Если ты надеешься, что твои деньги, твоя власть, твой статус заставят меня по щелчку пальцев, как болонка прыгать у тебя перед глазами, то нет. Ты не хочешь развода, окей, его не будет, но это не означает, что вся моя дальнейшая жизнь будет принадлежать тебе. И да то, что ты увидел сегодня в сети у Любы это всего лишь верхушка айсберга. Если ты считаешь нарушать границы брака возможным, то я считаю, что не совершаю никакого предательства в отношении тебя.
У Димы дрогнули губы, он дёрнулся и почти обнажил зубы в оскале, не удержался и все-таки шагнул ко мне, повалил меня на постель, прижимая своим телом к простыням, положил ладонь мне на горло, потом медленно, словно бы сдирая кожу, провёл рукой вверх, ловя меня за подбородок.
— Вера, не буди зверя, увижу кого-нибудь возле тебя, пристрелю.
— Тогда выдай мне разрешение на оружие, — у него дёрнулся глаз, и я продолжила. — Чтобы стрелять в тебя каждый раз, когда буду получать намёки от твоей любовницы.
— О чем ты сейчас?
— Я об элементарном, Дим, — сказала я холодным тоном, и мои глаза застыли словно бы мёртвые. Они не реагировали на свет. Я просто лежала и смотрела в потолок, даже не смотрела на мужа. — Я о том говорю, что, если ты так хочешь гулять, если тебе так приспичило получать новые острые ощущения, если ты против развода, то найди в себе толику благородства скрывать тщательнее своих проституток, потому что если ещё одно напоминание я об этом увижу, я буду стрелять по ногам тебе.
Муж дёрнулся от меня. Встал с кровати, поправил брюки, поправил рубашку.
— Значит, ты не собираешься вести себя как должно жене?
— Нет, не собираюсь, — встав с кровати, сказала я посмотрела безразличным взглядом на Диму. — И что ты мне сделаешь?
Хриплый рык, который раздался под потолком, был лучшей мне наградой.
Дима вылетел из спальни, и я услышала, как он громко отчитал Алёну.
Я поджала губы, понимая, что дочь этого не заслуживала, но я бы её все равно никуда не отпустила, поэтому пусть хоть раз побудет отцом, а не подобием на это, пусть хоть раз в чем-то откажет и потом наконец-таки оценит, как сильно его дочери умеют злиться, а то спихнул все на меня. Сам оставался чистеньким, а я должна была и любить, и наказывать. Все я должна была делать.
Дима не пришёл ночевать, и, если честно, я была этому рада, но дверь на ключ все равно заперла.
Утром вместо обычного будильника меня поднял телефонный звонок.
Люба звонко крикнула в трубку:
— Доброе утро, Вер, давай вставай, я тебя, короче, через час записала к врачу.
— Что? О чем ты говоришь, — хрипло произнесла я, пытаясь сесть на кровати, но голова закружилась, а горло все продрало. Мне показалось, что у меня было состояние накануне простуды. Я только сглотнула, проверяя боль, и все-таки поняла, что левая сторона была обложена.
— Ну, в смысле, о чем я говорю, Вер? Ты такая смешная, он у тебя по бабам гуляет, а ты думаешь, что все так у вас хорошо, нет нифига. Давай, собирайся, быстрее приезжай. Как раз утром сдашь анализы, а уже сегодня к вечеру они будут готовы и, наконец-таки посмотришь, как твой мужинек гуляет нормально или всех блох в окрестностях собрал...
— Люб, что ты такое говоришь? Ну, он же не дурак, он же должен понимать, что это ну, вообще ужасно.
— Вера, ты как первый день замужем, ей-Богу, давай приезжай. Я очень обрадуюсь, если у тебя ничего не найдут, и все будет отлично. Но по факту ни один кобель ещё не пришёл со своей случки чистым,
