немного вернемся назад, — говорит Истон в микрофон, и стадион отвечает оглушительным ревом одобрения.
Улыбаясь этой реакции, он бросает взгляд на Тэка, прежде чем они с Эл-Элом берут первые аккорды. Вступление звучит легко, с бодрым, пружинящим ритмом, и я ловлю себя на том, что слегка подпрыгиваю на носках, поддаваясь этому непринужденному биту. Я не узнаю песню — как, впрочем, и большую часть его репертуара, но зато толпа явно узнает и взрывается восторженными криками. А может, дело просто в Истоне. Он умеет производить такой эффект.
Когда он начинает петь, я ловлю каждое слово, зная, насколько они для него важны. Я поняла это еще тогда, когда мы были вместе. И в тот момент, когда строки начинают складываться в смысл и находят во мне отклик, до меня доходит подтекст.
Всего через несколько строк Истон поворачивает голову. Его самодовольный взгляд находит мой, выражение остается холодным, и каждую следующую строчку он произносит так, будто наносит удар.
Он поет о потерянной женщине, похожей на автокатастрофу. О той, что застряла в отрицании и из-за собственной нерешительности не способна видеть мир вокруг себя. О женщине, которая слышит и замечает лишь то, на что сама себя запрограммировала. О женщине, которая смотрит сквозь него и говорит «мимо» него, не осознавая собственных потребностей и потому не способной построить что-то настоящее ни с кем.
Грудь сжимается, когда оскорбления с пугающей легкостью срываются с его губ благодаря силе его подачи. Его поза выдает удовлетворение, пока он удерживает мой взгляд, а я стою совершенно неподвижно, словно под обстрелом.
Ярость накатывает волнами, потому что он бьет именно туда, куда я сама когда-то впустила его.
На последних строках он разрывает зрительный контакт и обращает песню к залу, а слова звучат как пугающе ясное предупреждение: если я не очнусь, то стану еще одной жертвой, обреченной взорваться из-за собственной слепоты.
Ублюдок.
Слезы подступают к глазам, когда он выкрикивает последнюю строку — мольбу к ангелу, мчащемуся на бешеной скорости без цели и направления. Я чувствую на себе взгляд Джоэла в тот момент, когда разворачиваюсь и бросаюсь прочь, потому что эта последняя строка звучит снова. И ангел, о котором поет Истон, неизбежно встречает свою гибель.
Джоэл окликает меня, но я уже бегу, несусь по длинному закулисному коридору к выходу. В зале взрываются аплодисменты, начинается хаос, и ровно в этот момент я вылетаю через служебный вход. Влажный воздух мгновенно покрывает меня липким потом и возвращает в реальность, прежде чем я успеваю осознать всю тяжесть случившегося.
Ощущая себя преданной так, как никогда не могла от него ожидать, я почти ничего не вижу сквозь застилающие взгляд слезы. Я прохожу мимо нескольких задержавшихся снаружи курящих фанатов, уворачиваясь от их взглядов в поисках хоть какого-то укрытия. Убегая всё дальше от зала, я на ходу решаю вызвать машину и отмечаю локацию в нескольких кварталах отсюда, чтобы дать себе немного времени хотя бы немного сбросить эту боль.
Через десять минут рядом со мной останавливается Honda, стекло со стороны пассажирского сиденья медленно опускается.
— Натали Батлер?
— Это я, — отвечаю я, и то, что водитель обращается ко мне полным именем, снова напоминает, почему я зашла так далеко, лишь бы ни в коем случае не предать имя, которым по-настоящему горжусь.
Я — дочь своего отца.
Я — его продолжение, а его наследие и есть мое будущее.
Нейт Батлер был моей опорой, моим героем и единственным мужчиной в моей жизни с самого начала, сколько я себя помню. Я не могу так просто отречься от него или от наших отношений. Они для меня драгоценны и священны. И я больше не собираюсь объяснять это Истону, он всё равно меня не слышит.
Оказавшись наконец в машине и чувствуя себя так, будто только что пробежала эмоциональный марафон, я позволяю злости взять верх.
Самодовольный, самоуверенный сукин сын.
Будто он так легко меня раскусил, со всеми моими слабостями, и будто у него уже есть готовое решение. Для человека, который утверждает, что не хочет иметь ничего общего с эго, он, черт возьми, демонстрирует его в избытке, особенно когда речь заходит обо мне, о том, какой он меня видит, и о моих поступках.
— Только что с концерта?
Я поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с водителем. Приложение сообщает, что его зовут Том, на вид он примерно моего возраста, может, чуть старше.
— Да, — отрезаю я.
— Черт, жалею, что не достал билеты. И как? Он правда так хорош вживую, как говорят?
Язык уже готов сорваться на резкость, но я глотаю ее, отказывая себе в мелком удовольствии. Вместо этого говорю правду.
— Он невероятен. Лучше, чем вы вообще можете представить.
— Я, блядь, так и знал, — отвечает он.
И я ловлю себя на мысли, не была ли это версия прощания в его исполнении. Мысль о том, что мы будто бы расстаемся как взрослые люди, звучит почти смешно.
Ну и ладно.
Иметь причину его ненавидеть куда проще, потому что сейчас я не в состоянии примирить то, что надрывается в груди, с тем, что разум пытается разложить по полочкам. Но одно ясно наверняка: и сердце, и голова одинаково взбешены и одинаково отравлены его отвратительным поведением.
Когда-то он говорил мне, что мстительность ему не свойственна.
Сегодня вечером он сам сделал из себя лжеца.
— На следующий я точно пойду, — говорит Том, а я отвожу взгляд, избегая его внимательных глаз в зеркале заднего вида, где в отражении пассажирского окна загорается ночной силуэт Далласа.
— Оно того стоит, Том, — выдыхаю я горькую правду. — Потому что он незабываем.
Попытки Тома поддержать разговор постепенно превращаются в фоновый шум, пока меня накрывает плотное одеяло сожаления. Сожаления, теперь подчеркнутого злостью. Большая часть меня жалеет, что я вообще полетела в Сиэтл. Что увидела Истона. Что выбежала за ним из того бара и села в его пикап. Что узнала прикосновение его рук, притяжение его запаха, тепло, которое от него исходит. Что потерялась в его жгучих поцелуях, открыла для себя силу нашей химии и почувствовала вес его тела на себе. Я жалею, что узнала, насколько мощной может быть его близость, какое безумное ощущение дарят его движения и та волна экстаза, что следует за ними.
Я жалею, что знаю, каково это — быть единственным фокусом мужчины настолько талантливого, красивого, проницательного и опьяняющего. Меня злит, что он так точно сумел настроиться на меня и вытащить наружу мои истины настолько глубоко и лично, что
