начинают собираться первые длиннорогие быки.
— О, смотри! Началось.
Я вскакиваю на ноги, и Истон медленно поднимается следом. Мы подходим к кованому ограждению, отделяющему нас от стремительно заполняющейся улицы. Он встает прямо за мной, достаточно близко, чтобы мы не привлекали внимания. Мое плечо касается его груди, его запах окутывает меня, а по спине разливается тепло.
Большим пальцем он смахивает каплю пота у меня с поясницы, у самого края джинсов. От этой неожиданной нежности мои губы непроизвольно приоткрываются.
Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на движении за оградой, но слишком остро чувствую каждое его прикосновение, особенно когда его палец медленно, почти лениво, скользит вдоль моего позвоночника.
Полностью поддавшись его близости, чувствуя, как его губы всего в нескольких сантиметрах, я ощущаю, как учащается пульс. Он убирает влажные пряди волос с моей шеи и тихо выдыхает. Я закрываю глаза, пытаясь вдохнуть хоть каплю самообладания и упрямо не смотреть на него.
— Началось, — хрипло произношу я, кивая в сторону улицы, чувствуя себя капитаном Очевидность.
Истон продолжает медленно вести большим пальцем по моей спине, пока ковбои эффектно раскручивают лассо над головами и начинают выводить массивных быков на дорогу. Всё действо длится всего пару минут. Я хмурюсь и оборачиваюсь к Истону. Его лицо отражает то же недоумение. А уже в следующую секунду мы оба разражаемся смехом.
— Это было, блядь, так разочаровывающе, — фыркаю я, когда мы возвращаемся к столику. — Хорошо хоть деньги за это не платили.
Истон пожимает плечами.
— Думаю, смысл был не столько в самом зрелище, сколько в опыте. Увидеть что-то настолько из старого мира посреди нового.
— Я понимаю, но, — я оглядываюсь и вытираю лоб, — возможно, оно не стоило двух часов, проведенных в техасском аду, в ожидании этого момента. — Я поднимаю волосы и обмахиваю шею рукой, пытаясь хоть немного остыть.
— Но тебе ведь было весело?
Наши взгляды встречаются и задерживаются.
— Мне с тобой всегда весело.
— Хорошо, — тихо говорит он и тянется ко мне. Одним уверенным движением усаживает меня к себе на колени, и я оказываюсь сверху, оседлав его.
От неожиданности и этой слишком откровенной близости на людях я резко оглядываюсь по сторонам, но он мягко останавливает меня, обхватив ладонью мое лицо.
— Я могу делать с тобой всё что угодно, черт возьми, пока ты смотришь на меня вот так.
Его взгляд приковывает меня к месту, лишает движения. Его голос и слова проходят сквозь меня, отзываясь внутри.
— Истон… — выдыхаю я, потому что всё вокруг неизбежно тускнеет рядом с ним.
— Я позвонил тебе во второй раз, потому что вспомнил, каково это. Потому что хотел почувствовать это снова. Вот и всё.
— Это совсем не просто, — задыхаюсь я, пытаясь подняться, но он мягко удерживает меня, положив ладони мне на бедра.
— Значит, пришло время ссориться, — резко говорит он.
— Нам не обязательно ссориться, мы же договорились…
— Нет. Это ты решила. А я позволил. Потому что ты могла прямо вчера мне отказать, но не сделала этого. Ты не отказала, прекрасно понимая, что я захочу… и попытаюсь… поцеловать тебя, прикоснуться к тебе… трахнуть тебя.
Он крепко берет меня за подбородок, приподнимает лицо и ведет пальцем вдоль моей шеи.
— У меня нет потребности звонить друзьям и делиться с ними своими взлетами и падениями. Я не скучаю по ним так, чтобы это жгло изнутри и не давало спать по ночам. И я, блядь, не сажусь за руль и не еду часами в надежде, что они согласятся провести со мной пару дней. И уж точно не дрочу на мысли о том, как они кончают на моем члене.
Его голос становится ниже, жестче.
— Я не чувствую подобного к своим друзьям, Натали. Ни к близким, ни к каким бы то ни было еще. Так что попробуй назвать меня своим, блядь, «близким другом» еще раз, — предупреждает он. — Только попробуй, черт возьми.
— Это всё, чем мы можем быть. Понимаешь? — шепчу я, и голос предательски дрожит.
— Ну если всё, что ты предлагаешь, — это дружба, то ты, мягко говоря, хреновый друг для начала. Потому что те, кого я называю друзьями, хотя бы отвечают на звонки.
— Я уже объясняла, еще до того, как уехала из Сиэтла. Ты даже не читал те письма…
— Ты про письма почти тридцатилетней давности? Которые, возможно, вообще не имеют никакого отношения к нам здесь и сейчас?
Я качаю головой.
— Ты не понимаешь, что говоришь. Они до сих пор не дают мне покоя. Каждый день. Может, если бы ты их прочитал…
— Это прошлое, Натали.
— Прошлое наших родителей, которые чуть не поженились, Истон, — резко отвечаю я. — Если бы ты просто прочитал…
— Я смотрю на тебя и, если честно, мне плевать. Мне было физически больно, когда ты захлопнула передо мной дверь.
— Мне тоже было больно. Но, пожалуйста, пойми, я всё равно не могу быть с тобой.
— Можешь. Ты просто не хочешь. И это разные вещи. Я бы оставил эту тему, но я знаю, что ты ко мне чувствуешь. Ты не хочешь, чтобы всё сводилось к дружбе, ровно так же, как и я.
— Не смей говорить за меня, — огрызаюсь я.
Его ноздри раздуваются, когда он поднимает нас обоих, а затем аккуратно ставит меня на ноги. В его взгляде хаос, даже при всей осторожности движения.
— Мне не нужно ни хрена ничего предполагать. Ты уже всё сказала. А даже если бы не сказала, я всё равно бы знал.
— О чем ты? — выдыхаю я.
Он отступает на шаг, вытаскивает кошелек и бросает на стол несколько купюр. С опущенным взглядом застывает на месте, будто разглядывает узор плитки под ногами. Проходит долгая секунда, прежде чем он медленно поднимает глаза.
И в них пустота.
От пропасти, возникшей между нами за эти считаные мгновения, у меня сжимается желудок. В нем больше нет ни капли тепла. Он выходит из игры.
— Нахер всё. Поехали.
— Что значит «нахер всё»? — тихо спрашиваю я. — Ты сейчас имеешь в виду «нахер меня»?
Он хватает со стола ключи от внедорожника и резко разворачивается. Его слова продолжают резать, даже когда он уже уходит. Я тихо зову его по имени, но он не оборачивается.
Распахнув облупленную синюю калитку патио, он выходит наружу и широким шагом направляется к парковке, туда, где мы оставили машину.
С ощущением приговора я плетусь следом, балансируя с нашими сумками, пока он молча не забирает их у меня и не усаживает меня в салон, захлопнув дверь.
Дорога назад проходит в
