— Посиди здесь, отдохни, а я все приготовлю.
— Полицейские позвонили матери, и она вернулась с конференции. Она не хотела, чтобы я выступала со свидетельскими показаниями и осталась на конспиративной квартире под защитой федеральных маршалов. Требовала, чтобы меня отпустили домой.
— Она за тебя переживала, — предположил Брукс, собирая щепки для камина.
— Вовсе нет. Она хотела, чтобы я приняла участие в летнем проекте, вернулась в Гарвард и стала самым молодым нейрохирургом в чикагской больнице «Силва мемориал». А я разрушила продуманные до мелочей планы, на которые ушло столько сил и времени. Когда я отказалась уйти с ней, мать повернулась и вышла из комнаты, как в тот день, когда начался весь этот ужас. С тех пор мы не виделись и не разговаривали.
— Она не заслуживает твоей любви, и разговаривать с ней не о чем. — Брукс присел на корточки перед камином, зажег спичкой комок бумаги и наблюдал, как он горит и огонь переходит на щепки. Брукс с трудом сдерживал переполнявший душу гнев, чувствуя, что еще чуть-чуть — и он пламенем вырвется наружу. А от этого Эбигейл будет еще больнее.
— Ты посиди, а я заварю чай.
— Хочу рассказать все до конца.
— Конечно, только немного передохни.
— Ты вызовешь сюда федеральных маршалов и ФБР?
— Эбигейл… — Брукс взял в ладони ее лицо. — Я всего лишь собираюсь заварить чай. Доверься мне.
Бруксу хотелось крушить все вокруг, разнести на мелкие кусочки, разбить до крови кулаки. Эбигейл получила в юности страшную рану, как если бы ее нашли с переломанными костями и жестокими побоями. И нанесла эту рану мать, бросившая на произвол судьбы насмерть перепуганную девочку с тяжелой душевной травмой.
Брукс поставил на огонь чайник. Надо согреть Эбигейл, успокоить. Пусть знает, что ей ничто больше не угрожает. Конечно, ей надо было давно все рассказать, но как же больно слушать ее признание. Больно для них обоих.
Пока грелся чайник, Брукс, подчиняясь профессиональной привычке, вынул блокнот и записал все имена, что сообщила Эбигейл. Потом спрятал блокнот и заварил чай.
Эбигейл сидела выпрямившись на кушетке, с бледным лицом и затуманенными глазами.
— Спасибо.
Брукс сел рядом.
— Хочу кое-что сказать, а уж потом закончишь свою историю.
— Хорошо. — Эбигейл тупо уставилась в чашку.
— В том, что случилось, нет твоей вины.
Губы Эбигейл дрогнули и сжались в тонкую линию:
— На мне лежит часть ответственности. Конечно, я была совсем юной и глупой, но никто не заставлял меня подделывать удостоверения и ехать в ночной клуб.
— Не неси ерунду. При чем здесь удостоверения и клуб? А твоя мамаша — настоящее чудовище.
Эбигейл вскинула голову, глаза расширились.
— Моя… она…
— Нет, хуже любого чудовища. Проклятый бездушный робот. И тебя хотела превратить в такого же урода. С самого начала дала понять, что зачала и родила тебя для удовлетворения тщеславных амбиций. И ты родилась красивой, здоровой и талантливой. Это заслуга твоей матери. А все остальное — чушь собачья.
— Мое генетическое строение…
— Замолчи и слушай. Я не договорил. Мать выбирала тебе одежду по своему вкусу, заставляла изучать предметы на свое усмотрение и, бьюсь об заклад, заставляла общаться с людьми, которых сама выбирала, и есть пищу, что считала полезной. Я прав?
Эбигейл только кивнула в ответ.
— Она ни разу не подняла на тебя руку, хорошо одевала и кормила, обеспечила первоклассным жильем, но пойми, дорогая, с рождения и до шестнадцати лет с тобой обращались хуже некуда! Большинство других детей сбежали бы из дома или натворили чего похуже. А ты только остригла волосы и отправилась в ночной клуб. В том, что с тобой случилось, надо обвинять не только убийцу и его босса, но и ее, твою мать.
— Но…
— Ты когда-нибудь проходила курс лечения?
— Я не сумасшедшая.
— Разумеется, нет. Просто так спросил.
— С самого рождения за мной наблюдал врач, до шестнадцати лет, пока не пришлось уйти из дома. Мать наняла одного из лучших педиатров в Чикаго.
— Тогда у тебя тоже не было выбора.
— Не было, — вздохнула Эбигейл. — В планах матери не было варианта, где предполагалась бы возможность выбора.
Брукс посмотрел ей в глаза и поцеловал:
— Ты чудо, Эбигейл. Ты, рожденная бездушной, холодной женщиной, стала такой, какой я тебя вижу сейчас. Ты — чудо. Помни об этом. Закончишь свою историю, когда сможешь.
— Поцелуй меня.
— Ну, меня не надо просить дважды.
Брукс снова наклонился, взял ладонями ее лицо и нежно поцеловал в губы. Эбигейл ухватилась за его запястья, словно хотела удержать.
Неужели Брукс по-прежнему хочет ее целовать после того, что сейчас узнал?
А ведь Эбигейл не успела рассказать про Джона и Терри, про дом, где ее укрыли, и про распорядок дня. После недолгих колебаний поведала, как Косгроув учил ее игре в покер, а Линда делала прическу.
— Страшно подумать, но это было самое счастливое время в моей жизни. Я смотрела телевизор, слушала музыку, училась, готовила еду и говорила с людьми. А Джон и Терри… Знаю, это была их работа, но они стали для меня семьей.
А потом наступил мой день рождения. Я и не думала, что они знают или вообще вспомнят. А они приготовили подарки, купили торт. Джон подарил сережки. Когда мы с Джули ходили по торговому центру, я проколола уши. А он подарил мне первые в жизни настоящие сережки. Терри подарила изумительный свитер. И я поднялась к себе в комнату, чтобы примерить подарки. Господи, как же я была счастлива!
Эбигейл замолчала, обдумывая, как объяснить Бруксу то, что не сумела понять сама.
— Я чувствовала себя не так, как в тот день в торговом центре. Счастье было полным, не отравленным желанием сделать что-то наперекор матери и ложью. Это чувство было таким всеобъемлющим и глубоким… И я точно знала, что надену этот свитер и серьги в тот день, когда выступлю со свидетельскими показаниями. И уж коли не могу вернуть Джули к жизни, то хотя бы внесу свою лепту, чтобы восстановить справедливость. А потом стану такой, какая я есть, и не важно, какое имя я буду носить. Просто стану свободной.
А потом… Точно не знаю, что произошло. Могу только предполагать. Сколько раз я пыталась сложить фрагменты головоломки! Логичнее всего предположить, что Билл Косгроув и агент по фамилии Киган, который дежурил вместо Линды в ту ночь, прошли, как обычно, через кухню. Думаю, Терри была там одна, а Джон находился в гостиной. Должно быть, Терри что-то заподозрила или почувствовала. Не могу точно сказать. Они убили Терри или, возможно, на тот момент только ранили. Она успела предупредить Джона, и он все понял. Но Джон не мог подняться ко мне и остаться при этом незамеченным.
