температуру.
Теперь я могу начать свой мысленный путь от Мурманска на восток по побережью Северного Ледовитого океана вдоль морей, омывающих Евразию, — Баренцева, Карского, Лаптевых, Восточно-Сибирского, Чукотского и Берингова.
Самая западная точка нашей страны, где мне удалось побывать на севере, — это Мурманск. Около Мурманска мерзлота встречается только в северо-восточной части Кольского полуострова, в торфяных буграх, напоминающих древние курганы. Бугры не тают или протаивают только в редкие годы под теплой подушкой торфа и мха.
К Мурманску близко подходит теплое атлантическое течение Гольфстрим. Там, в Мурманске, глубокая, великолепная бухта, корабли со всего света, многоэтажные океанские лайнеры с желтым и голубым светом люстр, тихие затоны, где качаются маленькие пестрые шхуны и юркие шлюпки с флагами всех стран.
На восток от Мурманска мой воображаемый путь идет к Архангельску, где мерзлоты хотя и нет, но она совсем близко — на полуострове Канин.
К северу от Архангельска, на Канине, собственно и начинается вечная мерзлота. Мерзлота там уже мощная, почти двести метров, и температура ее минус два градуса.
Дальше к востоку начинаются болотистые тундры Печоры, еще восточнее — Амдерма. На карте Амдерма лежит на побережье Карского моря, как раз над длинной коричневой извилистой хребтиной Урала.
Мне пришлось сойти на берег недалеко от Амдермы, в самом проливе Югорский Шар, в Хабарове. Стояли последние дни октября, только что отштормило, пролив был забит плоским, блинчатым льдом. С ледореза «Литке» мы сели на маленькую, верткую лодчонку из выделанных до прозрачности моржовых шкур, управляемую охотником-помором, и пошли на ней к берегу, то и дело отталкивая от себя льдины.
Матово-блестящие, с загнутыми краями, льдины, как цветы или, вернее, как листы экзотической Виктории Региа, лежали и качались на черных волнах пролива. Совсем близко, через пролив, была Новая Земля, а чуть южнее — знаменитая Воркута, подземный угольный склад.
На берегу прыгали громадные ездовые собаки. Население встречало нас с радостью — в это время на кораблях приходят только случайные гости. Каменистая тундра сверху уже промерзла. По ландшафту угадывалось, что вечная мерзлота здесь устойчива, оттаивает за лето слой не больше сорока сантиметров. Да и глубина ее достигает уже четырехсот метров, а мерзлый грунт охлажден до минус пяти градусов. По-ненецки Амдерма — «лежбище моржей». Когда-то они устилали своими тяжелыми темно-бурыми телами эти холодные каменистые берега. И сейчас жители регулярно охотятся и на нерпу, и на моржей, только для этого им приходится отправляться в море и на острова.
Немного восточнее — на Ямале — лежат таинственные залежи массивных пластов подземных «каменных» льдов (никто еще не разгадал их происхождения!). Мощность мерзлоты на Ямале до пятисот метров, температура до минус семи градусов.
Дальше, на Таймырском полуострове, — Диксон. Диксон — это порт и поселок, и Диксон — это остров, совсем близко, через пролив Превен. На острове аэродром, полярная станция.
Мерзлота здесь более пятисот метров.
Диксон — это моя молодость, это всего два дома на материковом берегу, наша хижина на далеком Южном мысу, черном, будто навороченном из глыб траппа, дощатый склад у берега и брандвахта с железной печкой. Первые палатки Диксонстроя, бессонные ночи, когда солнце круглые сутки сторожило нас в густом синем небе и не касалось или едва касалось краешком горизонта и мы радовались каждому лишнему часу работы.
Но были потом и темные ночи с затяжными осенними дождями, и затерянные где-то в тундре и в этих ночах наши водосливы, к которым надо идти и находить в темноте путь по не растаявшим за лето пятнам снега — туда, где будет плотина, которая даст людям воду. Тем людям, что будут здесь жить, когда родится поселок, причалы и порт.
На Диксоне мы вели предпостроечные изыскания под порт, бурили на берегу и на море, взрывали, изучали мерзлоту и температуры ее холодного спокойного «тела». Ее физику и ее «душу». Ее красоту и коварство. Ее верность себе и «насмешки» над человеком, посягнувшем на ее права: трактор после одной-двух ездок создавал такую жидкую грязевую дорогу, что грязь, как вода, переливалась через гусеницы, а сам он буксовал и погружался до самой мерзлоты — она здесь всего в двадцати — сорока сантиметрах. Температуру мерзлоты я измерила на глубине восемь метров: у моря — восемь, а в сопках — девять — одиннадцать градусов.
И от каждого прохода трактора мерзлота оттаивала все глубже и глубже, потому что в грунте наполовину лед, а трактор безжалостно сдирал и перемалывал теплое моховое «одеяло».
Люди с трудом преодолевали грязевые ручьи, засасывающие сапоги до верха, бросали в них доски, щиты, бревна, даже бочки, и все это тонуло, тонуло, как в бездне… А трактор самоотверженно работал, и потоков жидкой грязи становилось все больше, получались целые реки, и люди томились на островках среди этих рек, часами не могли перейти десяток метров, а потом рисовали себе схемы этой сложной «речной» системы и жирными стрелками показывали на них «броды». Построенных тротуаров хватало на несколько дней.
Ветреная каменистая тундра начиналась за домами на плоской возвышенности и тянулась на сотни километров. Тундра была «расшита» узорами — глинистыми «пятнами-медальонами», вытянутыми, как капли, или округлыми, слегка выпуклыми, в самом деле похожими на старинные медальоны в оправе-бордюрах из пышной травы, разрисованные тончайшими нитями — филигранью морозобойных трещинок, теми же пяти-, шестиугольниками, что и везде.
По трещинкам — высыпки крупного песка и мелких камешков. Работа, тщательная, аккуратная, выполнена мастером умелым и исполнительным — морозным пучением.
В горной каменистой тундре дымились черные фонтаны наших взрывов. Осколок темно-коричневой мерзлой породы, выброшенный из шурфа, удивлял тончайшей паутинной сеткой льда и голубыми крупными его клиньями.
На заболоченных низинках качались огромные глазастые незабудки, на скалах под ветром едва держались белые головки камнеломки — ветер с Ледовитого океана шел широко и вольно. С ближайшей седловины хорошо видны острова и проливы, а дальше темнела таинственная даль, уходящая к полюсу.
С седловины всегда не хотелось уходить — казалось, что отсюда начинаются все дороги в жизнь. По земле и по океану проходили здесь когда-то необычные пути самоотверженных, любознательных и мужественных людей — землепроходцев, поморов, ученых, открывателей новых земель, новых истин и старых тайн природы, прославившихся и оставшихся безвестными.
Сейчас на Диксоне большой поселок с двухэтажными домами, гостеприимными аэро- и морским портами. Но там незримо лежат и мои следы. С Диксоном трудно расстаться, но надо идти дальше на восток.
В Норильск я прилетела в августе. Недалеко от гостиницы, в конце теперешней улицы Ленина, почти у памятника Владимиру Ильичу, на площади, так похожей на ансамбль площади Гагарина в Москве и в то же время чем-то ленинградской (проектировали ее ленинградские архитекторы), меня застала сильнейшая
