Чукотке. Чаунская губа «смотрит» в Восточно-Сибирское море, или, что то же, в Ледовитый океан, который по-отечески заключает в свои объятия все прибрежные моря. В Певеке мощность мерзлоты уже уменьшается до двухсот метров, но мороз в грунте все еще держится — минус три-четыре градуса.
Огибаю Чукотский полуостров. Мыс Шмидта, Ванкарем, Уэлен… Места почти легендарных событий — челюскинская эпопея, ледовый лагерь Шмидта, первые герои летчики. Это было здесь…
Узкий Берингов пролив (в ясную погоду видна Аляска!), и я попадаю в бухту Провидения.
Удивительный край. И не потому, что он богат, что хранит в себе вольфрам, олово и многие другие «драгоценности», а потому, что очень уж необычен этот дальний наш форпост, стоящий в полном смысле слова на краю света. Как-то сразу впечатляет он и остро воспринимается.
Кажется, что в этих суровых горах под тихим небом, от океана на севере до океана на юге — Чукотская земля омыта океанской водой — все настраивает на высокую гармонию окружающего.
Громады черных гор покрыты у подножий мхами и лишайниками. Мелкие бухты — Хэд, Всадник, Эмма — лежат в бухте Провидения, как растопыренные пальцы руки. С крутых уступов падают вниз тонкие ниточки водопадов. В октябре по ночам за остриями вершин ложатся бледно-голубые лучи северного сияния.
Цветные мхи устилают берега бухты. Они отражаются в ее водах вместе с темными плечами гор в белых пятнах не растаявших за лето снегов. Мхи звучат всеми оттенками теплых и холодных тонов — от бледно- до темно-зеленых, от лимонно-желтых до коричнево-бурых, от нежно-розовых до кроваво-красных. Красоту чукотских мхов не изобразил еще ни один художник, и, наверное, это до конца невозможно — всегда за холстом останется самое главное.
Климат морской, влажный, мерзлота не превышает ста метров, и породы почти «теплые» — около минус полутора градусов.
В моей памяти Провидение — это полярная станция с белыми метеобудками, глянцево-черноволосые чукчанки в пыжиковых расшитых кухлянках, долгие выезды по серо-зеленым взъерошенным волнам бухты на крохотном катерке-кузнечике в дикие скалистые заливы, ночевки без палаток под скалами, жареный копалькен (пропахшее моржовое мясо — чукотское лакомство), баня в самолетном ящике, магазин, где со всей Чукотки принимают моржовые клыки и меха и продают швейцарский сыр и персиковый компот по вдвое сниженным ценам. Это электростанция в палатке, новый барак, где живут молодожены и по полкам расставлены детские игрушки, а детей еще нет; лай песцов по ночам под окнами, пышные оранжевые хвосты удирающих между камней лисиц, вспугнутых на рассвете звоном моего ведра у источника; россыпи камней, обвалившихся в море у мыса Лихачева, неистовый прибой громадных волн, идущих с океана, птичьи базары и первозданная тишина расселин.
Сейчас в Провидении уже чуть ли не город.
…Вот и прошла передо мной страна вечной мерзлоты со всеми своими особенностями и странностями и самобытным очарованием. И конечно, с людьми, живущими на ней и приверженными ей, — мои воспоминания наполнены голосами моих друзей и тех, кто повстречался мне на пути.
Теперь я могу рассказать обо всем этом завтра на прииске.
ДВИГАЮЩИЕСЯ КУСТЫ
Узкое ущелье, жара, желтое небо, непроницаемое и давящее. Идем вверх по каменистому ложу небольшого ручья и удивляемся необычному виду долины: берега ручья и склоны его делаются все более выпуклыми и как бы сдвигаются. Русло завалено упавшими деревьями, вывернутыми пнями, кустами, лежащими вверх корнями. Что здесь происходит?
Местами воды в ручье совсем не видно. Деревья, еще растущие на склонах, выгнули свои стволы и стали похожи на татарские ятаганы или кривые сабли. Это мерзлотный пейзаж. Мерзлота очень любит спускать на своей «спине» оттаявший на склонах разжиженный грунт. Ученые называют это солифлюкцией, то есть течением почвы.
Там, где летом земля оттаивает всего на двадцать — тридцать сантиметров и сильно переувлажняется от стока ли воды с гор, от конденсации ли водяных паров воздуха, грунт начинает сползать, частично перемешиваясь и изменяя структуру.
Карабкаемся вверх по откосу. Шаг за шагом перед нами раскрывается удивительное зрелище. Грунт на больших участках склона, метров двести длиной и метров пятьдесят шириной (высотой), сполз вниз. Перемешалось все, что здесь росло, и вдоль подножия склона создались из всего этого вытянутые гряды. Возникли широкие голые «дороги», лишенные кустов, деревьев и дерна. Искалеченные, растрепанные кусты, торчащие корнями пни. Все это местами перекрыто разжиженным грунтом и грязевыми воронками — грунт здесь просочился вглубь.
На «дорогах» тут и там видны полукруглые цирки и натечные грунтовые выступы, они совсем изменили облик долины.
Пока Володя замеряет рулеткой размеры блестящих мокрых «дорог», я поднимаюсь выше. Вот и одна из причин бедствия. Пеньки, пеньки вокруг: строился поселок, и подряд рубили лес. От вырубки усилилось протаивание. Но ясно, что не эта причина главная.
Там, где каменистая грива переходит в каменистый водораздел, на спуске к травяному косогору на небольшой терраске выходят грунтовые воды. Они отепляют и переувлажняют почву. Сейчас воды нет из-за засухи. До мерзлоты здесь всего тридцать сантиметров. Но и эта причина не самая важная — не по масштабу событий.
А вот наконец и она — основная виновница: на многих квадратных метрах в верхней части склона снят моховой покров. Как часто эта травма, наносимая природе человеком, оборачивается против него же! Нужно строить дома — рубят лес, нужно конопатить амбары, утеплять шахты и смотровые колодцы — снимают мох. И ведь бывает так, что построенные дома сползают вместе со склоном…
Такими действиями человек только убыстряет солифлюкцию. Но она свободно развивается и естественным путем и поэтому распространена на земном шаре и в областях с холодным климатом, и в горных районах умеренных широт, и в высокогорьях даже тропических стран, особенно же там, где есть мерзлота.
На севере солифлюкция происходит почти на уровне моря, а в теплых странах, например в Японии и Швейцарии, — на высоте около двух с половиной километров, в горах Африки — около четырех.
Люди изучают законы, по которым движутся солифлюкционные грунты и каменные россыпи, ищут способы укрепления склонов, выводят формулы, определяют сложные зависимости.
Мы лазаем с Володей вверх и вниз по склонам. В разрывах грунта видны переслои мха и торфа. Много трещин шириной до полуметра, секущих эти слои, есть даже небольшие «сбросы» на два-три метра.
Нежные, поздно развившиеся листики кустарниковой березы печально висят: кусты разорваны движениями грязевого потока на несколько частей. Грунт, скользя вниз, оставляет на пути ветки — по одной, по три. Некоторые кое-как удержались и прижились, а другие погибли, остаток же основного куста или валяется внизу, прижатый камнями и пнями, или в целости, хотя и в согнутом положении, растет среди хаоса, загромоздившего ручей.
В результате долину
