(капитана) за "преследование преступников и последовательную работу по разгрому организаций Сопротивления"[154]. Повышение он получил, находясь на лечении в госпитале, из которого выписался в феврале 1945 года.
Достаточно проницательный, чтобы понять, что Германия войну проиграла, Барбье не был настроен на продолжение бессмысленной борьбы и отправился в Берлин, где ему было приказано присоединиться к СД в Дюссельдорфе. Прибыв в Дюссельдорф, он обнаружил, что СД уже перебралось в Эссен, а по прибытии туда выяснил, что СД было расформировано. 1 апреля Барбье присоединился к регулярной армейской части, но он как и солдаты вскоре понял, что их положение в Вуппертале (округ Дюссельдорф) безнадежно. Барбье, никогда не был тем эсэсовцем, кто сражается до последней капли крови, особенно своей собственной, поэтому решил, что пора подумать о собственном спасении. "Поэтому я закопал свой пистолет, — вспоминал Барбье. — Мы с четырьмя молодыми людьми переоделись, получили фальшивые документы в полицейском участке и отправились через леса и пастбища в сторону Зауэрланда (горного региона на западе Германии). Это было очень тяжело. В одночасье я превратился в нищего бодягу"[155]. Передвигаясь на угнанном велосипеде, Барбье сначала удавалось избегать внимания американцев, но вскоре удача от него отвернулась. Примерно в день капитуляции Германии 8 мая, Барбье был задержан недалеко от Хоэнлимбурга, в нескольких милях к югу от Дортмунда. Задержанный не за какое-либо преступление, а просто потому, что он был призывного возраста, Барбье теперь столкнулся с необходимостью пройти допрос. Опыт работы в гестапо хорошо его к этому подготовил, и ему удалось добиться освобождения, убедив допрашивавшего его бывшего заключенного концлагеря, что он обычный солдат, возвращающийся домой, потому что, как и Эйхман, Менгеле, Штангль, Борман и многие другие нацистские преступники, Барбье был образцовым семьянином[156]. 25 апреля 1940 года, через пять дней после того, как он стал офицером СС, Барбье женился на Регине Вильмс и в конце июня следующего года у пары родилась дочь Уте.
Как и в случае с другими преступниками, война высвободила в Барбье бескомпромиссный садизм, который мог бы и не проявиться, если бы не служба в гестапо и борьба с Сопротивлением. Йозеф Менгеле смог бы подняться до должности профессора в тихом университете и запомниться своими несколько новаторскими, но в конечном итоге ошибочными, генетическими исследованиями. Франц Штангль мог бы продолжить служить в австрийской полиции и, вероятно, добиться бы неплохих результатов, хотя никогда не достиг бы вершин. Адольф Эйхман мог бы стать неплохим продавцом или прилежным офисным администратором. Что касается Барбье, то поговаривали, что он мог бы стать священником[157]. Если бы он был предан Богу так же сильно, как и нацизму, он стал бы хорошим священником, поскольку обладал обаянием и качествами лидера. Как однажды сказал боец Сопротивления Раймон Обрак о своём мучителе: "Он выглядел как обычный человек"[158]. Единственное, что объединяет всех этих "обычных людей", — это способность пройти психологический процесс, названный "раздвоением", когда личность подстраивается под агрессивную среду и позволяет злу стать частью себя[159]. Некоторые утверждают, что эти люди были просто трусливыми моральными уродами, но степень их жестокости указывает на более серьёзный недостаток, чем трусость. Какова бы ни была причина, подобных дискуссий в мае 1945 года было немного. Психоанализ мог подождать, пока эти люди не будут пойманы, но для этого необходимо было их выследить. Как мы увидим ниже, то, что случилось с Барбье, Менгеле, Штанглем и Эйхманом после войны, было столь же поразительным, как и то, что произошло во время неё.
Глава 2.
"Даже на краю света"
Вопрос о том, как поступить с военными преступниками, обсуждался даже в разгар войны. В конце октября 1943 года, в том же месяце, когда британцы и американцы упорно продвигались через Южную Италию, а русские через центральную Украину, министры иностранных дел Соединенных Штатов, Великобритании и Советского Союза подписали Московскую декларацию. Полный текст был опубликован в начале ноября, и любой, кто с нетерпением ждал дня, когда нацисты будут привлечены к ответственности, был бы воодушевлен её содержанием. Союзники пообещали, что "найдут их даже на краю света и передадут их в руки их обвинителей с тем, чтобы смогло совершиться правосудие"[160]. Хотя слова были красивыми, декларация содержала мало практического и, казалось, лишь определяла моральную позицию, с которой союзники могли продолжать войну[161]. В декларации не упоминалось о том, как будут преследоваться преступники, и как именно будет проходить над ними суд. Отсутствие согласия между союзниками проявилось на ужине в конце ноября на Тегеранской конференции, во время которого Сталин полушутя заявил, что по меньшей мере 50.000 немецких командиров должны быть "физически уничтожены". Рузвельт, в шутку, согласился со Сталиным и сказал, что эта цифра должна составлять около 49.000. Черчилль был возмущен этим обменом репликами о "хладнокровной казни солдат, сражавшихся за свою страну". Он добавил, что преступники должны предстать перед судом в местах совершения преступлений, и что казни в политических целях неприемлемы. Пока он разглагольствовал, Сталин ещё больше разозлил британского премьер-министра, сказав, что у Черчилля, должно быть, есть тайная симпатия к немцам[162].
Желание Черчилля непременно провести судебные процессы не обошлось без противников. Одним из них стал его собственный министр иностранных дел, сэр Энтони Иден, неохотно подписывавший Московскую декларацию. "Я совсем не рад всей этой истории с военными преступлениями, — написал он своим подчинённым за три недели до подписания. — […] В целом, я очень не хочу оказаться в ситуации, когда мне придётся прибегать к преследованию военных преступников, обещая им справедливое суд, а через год-два искать предлог для бездействия"[163]. Нежелание Идена, возможно, было вызвано скверным отправлением правосудия после Первой мировой войны, когда немцы отказались выдать около 900 преступников, разыскиваемых союзниками. Победившие державы смогли лишь пойти на больше похожий на фарс компромисс, в рамках которого немецким судам было разрешено возбуждать дела против немецких военных преступников. Дела рассматривались в Лейпциге с 1921 по 1922 год, и, неудивительно, что лишь немногие были осуждены. Чтобы ещё больше позлить союзников, большинству удалось "сбежать" из тюрьмы в течение нескольких месяцев[164].
Тем не менее, были и те, кто был полон решимости создать систему, с помощью которой нацисты могли бы быть привлечены к ответственности. Среди них был британский лорд-канцлер, виконт Джон Саймон, в августе 1942 года предложивший создать "Комиссию Организации Объединенных Наций по военным преступлениям", которая должна была разработать правовые процедуры для привлечения виновных к ответственности. Название, конечно, не имело ничего общего с реальной ООН, поскольку она была создана только в октябре 1945 года, а относилось к "Организации Объединенных Наций", упомянутой Рузвельтом в его "Декларации Организации Объединенных Наций" в январе 1942 года, в которой представители 26 стран обязались
