Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 192
Сталина все больше раздражало поведение Молотова, делавшего, на взгляд Иосифа Виссарионовича, слишком большие уступки западным союзникам и проявлявшего во внешнеполитических вопросах недопустимую самостоятельность. За время сталинского отпуска в действиях Молотова никаких перемен к лучшему не произошло. Вячеслав Михайлович еще не понял того, в чем Иосиф Виссарионович уже не сомневался – скоро придется рвать с западными союзниками, чтобы спастись от тлетворного буржуазного влияния, а связи с Западом, экономические, культурные и политические, свести к минимуму, чтобы не смущать умы советских граждан, которые и так слишком многого насмотрелись в освобожденной Европе, и не допустить «экспорта капитализма». Спасение Сталин видел в автаркии, благо трофеи в виде германского промышленного оборудования и технической документации позволяли в обозримом будущем развивать промышленность и без американской помощи. А завоеванные государства Восточной Европы представляли собой потенциальный рынок для советского сырья, энергоресурсов, продукции тяжелой промышленности и источник поступления отсутствующего в СССР сырья, а также ширпотреба для уменьшения его острого дефицита в СССР. Молотов же за свою уступчивость в переговорах с западными партнерами утратил доверие Сталина. Иосиф Виссарионович больше не рассматривал его как своего возможного преемника, поскольку не верил, что тот сможет сохранить его наследие во враждебном капиталистическом окружении.
И Сталин начал кампанию по постепенному оттеснению Молотова от рычагов власти. Она растянулась на целых восемь лет и к моменту смерти Сталина не успела завершиться планировавшимся трагическим финалом – арестом и пулей в затылок, хотя и достаточно близко подошла к нему. Начиналось же все довольно мирно и буднично. 4 ноября 1945 года по инициативе Сталина (впрочем, никто другой инициативы в высшем партийном органе давно уже не проявлял) было принято постановление Политбюро, осуждавшее Молотова за «манеру отделять себя от правительства и изображать либеральнее и уступчивее, чем правительство». Поводом послужило опрометчивое согласие Вячеслава Михайловича на то, чтобы в Тихоокеанской комиссии решения принимались не единогласно, а большинством голосов. Это было невыгодно СССР, поскольку США с союзниками имели в комиссии твердое большинство. Молотов обещал впредь не допускать таких ошибок.
Но чашу терпения Сталина переполнила публикация «Правдой» 9 ноября, с санкции Молотова, речи Черчилля в палате общин. Бывший британский премьер признался в любви к Сталину и советскому народу: «Я должен сначала выразить чувство, которое, как я уверен, живет в сердце каждого, – именно чувство глубокой благодарности, которой мы обязаны благородному русскому народу. Доблестные советские армии, после того как они подверглись нападению со стороны Гитлера, проливали свою кровь и терпели неизмеримые мучения, пока не была достигнута абсолютная победа.
Поэтому… глубокое стремление этой палаты, а эта палата говорит от имени английской нации, заключается в том, чтобы чувства товарищества и дружбы, развившиеся между английским и русским народами, не только были сохранены, но и систематически развивались».
Говоря о тов. Сталине, Черчилль заявил: «Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения, по отношению к этому подлинно великому человеку, отцу своей страны, правившему судьбой своей страны во времена мира и победоносному защитнику во время войны. Даже если бы у нас с Советским правительством возникли сильные разногласия в отношении многих политических аспектов – политических, социальных и даже, как мы думаем, моральных, – то в Англии нельзя допускать такого настроения, которое могло бы нарушить или ослабить эти великие связи между двумя нашими народами, связи, составляющие нашу славу и бедность в период недавних страшных конвульсий».
На следующий день Сталин разразился грозным посланием в адрес четверки: «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР, в частности, замаскировать тот факт, что Черчилль и его ученики из партии лейбористов являются организаторами англо-американо-французского блока против СССР. Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу. Но если мы будем и впредь публиковать подобные речи, мы будем этим насаждать угодничество и низкопоклонство (вот когда, как кажется, впервые появилось это ключевое слово! – Б. С.). Я уже не говорю о том, что советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня».
Иосифу Виссарионовичу были нужны и полезны восхваления со стороны Рузвельта и Черчилля в годы войны, когда он нуждался в них как в союзниках и в позитивном отношении западного общественного мнения. Теперь же, когда Сталин собирался переходить к конфронтации с Америкой и Англией и бороться с «безродными космополитами» и «низкопоклонством перед Западом» внутри страны, такого рода речи Черчилля, да еще опубликованные в «Правде», были ему только во вред, поскольку создавали у советской общественности абсолютно ненужное в данный момент впечатление, будто на Западе видные политические деятели отнюдь не левого направления по-прежнему с симпатией относятся к СССР и к его лидеру. С этой точки зрения гораздо полезнее для Сталина оказалась фултонская речь Черчилля, произнесенная полгода спустя.
Молотов, ознакомившись с постановлением Политбюро, признал ошибки и покаялся. Между тем, Сталину доставили новые зарубежные статьи о его мнимой болезни. В частности, «Дейли мейл» 12 ноября писала, со ссылкой на «хорошо осведомленные финские круги», будто «Сталин в закрытом письме, переданном на хранение в Президиум Верховного Совета, лично назвал Жданова своим преемником». При этом утверждалось, что Жданов, находившийся тогда в Хельсинки в качестве председателя Союзной Контрольной Комиссии по Финляндии, «является таким же анонимом, каким был Сталин, когда умер Ленин», и что «после Берии Жданов пользуется самыми широкими полномочиями в советской системе безопасности».
Этот слух, возможно, насторожил Сталина. Ведь именно Жданова он решил сделать своим вероятным преемником, когда вернулся из отпуска. Но не исключено, что эти мысли пришли в голову вождю еще раньше, и он успел даже в какой-то мере намекнуть об этом Жданову перед его отъездом в Хельсинки. Тогда налицо была опасная утечка информации, характеризующая, кстати сказать, Жданова далеко не с лучшей стороны – как болтуна. Но не исключен и другой вариант – версия «Дейли мейл» представляла собой чисто логико-аналитическую конструкцию, не основанную ни на какой конкретной информации. И тогда эта статья, быть может, стала одним из дополнительных, хотя и далеко не решающих толчков, чтобы остановить свой выбор именно на Жданове. Может быть, Сталину польстило сравнение Жданова с ним самим в момент смерти Ленина. Иосиф Виссарионович думал, что как раз такая «серая лошадка», не слишком засветившаяся как публичный политик, зато с немалым бюрократическим опытом, сможет уверенно взять власть в свои руки после его, Сталина, смерти. Особенно если он сам будет Жданову в этом помогать.
Все усиливавшиеся слухи о болезни и даже собственной смерти Сталину стали уже изрядно надоедать. Он начал подозревать (или демонстрировать соратникам, что подозревает), что излишняя, на его, Сталина, взгляд, уступчивость Молотова англичанам и американцам вызвана тем, что Молотов хочет им понравиться и тем самым увеличить шансы на признание со стороны Запада в качестве сталинского наследника. Фактически Вячеслав Михайлович шел прямиком в расставленную ему ловушку. 5 декабря Иосиф Виссарионович в шифровке, адресованной Молотову, Маленкову, Кагановичу и Берии, обрушился на Вячеслава Михайловича: «Дня три тому назад я предупредил Молотова по телефону, что отдел печати НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденцию газеты «Дейли геральд» из Москвы, где излагаются всякие небылицы и клеветнические измышления насчет нашего правительства, насчет взаимоотношений членов правительства и насчет Сталина. Молотов мне ответил, что он считал, что следует относиться к иностранным корреспондентам более либерально и можно было бы пропускать корреспонденцию без особых строгостей. Я ответил, что это вредно для нашего государства. Молотов сказал, что он немедленно даст распоряжение восстановить строгую цензуру. Сегодня, однако, я читал в телеграммах ТАСС корреспонденцию московского корреспондента «Нью-Йорк таймс», пропущенную отделом печати НКИД, где излагаются всякие клеветнические штуки насчет членов нашего правительства в более грубой форме, чем это имело место одно время во французской бульварной печати. На запрос Молотову по этому поводу Молотов ответил, что допущена ошибка. Я не знаю, однако, кто именно допустил ошибку. Если Молотов распорядился дня три назад навести строгую цензуру, а отдел печати НКИД не выполнил этого распоряжения, то надо привлечь к ответу отдел печати НКИД. Если же Молотов забыл распорядиться, то отдел печати НКИД ни при чем, и надо привлечь к ответу Молотова. Я прошу Вас заняться этим делом, так как нет гарантии, что не будет вновь пропущен отделом печати НКИД новый пасквиль на советское правительство. Я думаю, что нечего нам через ТАСС опровергать пасквили, публикуемые во французской печати, если отдел печати НКИД будет сам пропускать подобные пасквили из Москвы за границу».
Ознакомительная версия. Доступно 29 страниц из 192
