то только из-за страха или оппортунизма, и ни в том, ни в другом случае политический офицер не мог собрать точную информацию. В то же время, британцы в Индии появились в XVII веке в виде торговой компании, которая при Клайве стала агентством по сбору налогов для империи Великих Моголов. Это позволило Ост-индской компании присоединить к себе хорошо развитые сети коммерческой и политической разведки Моголов, однако на протяжении XIX века информационное превосходство Компании стало ослабевать. Расовая сегрегация, усилившаяся с прибытием евангелистов и английских женщин в XIX веке, усилила опасения, что выходцы из Индии подорвали моральные устои Компании и вывели хорошо информированные евразийские группы за рамки социальной приемлемости. Британские мужчины бросали своих индийских любовниц и тем самым лишались обширных женских информационных сетей, которые на рубеже XIX века могли распространяться на центры индийской власти и влияния. Сидящие на зарплате, грамотные могольские «писатели новостей» были вытеснены презираемыми
дарогами[47], считавшимися «людьми с низким характером», которым платили в основном за то, чтобы они сообщали в Компанию об источниках налогооблагаемого богатства и доносили на тех, кто продолжал запрещенные практики, такие как
сати[48]. По мере расширения Раджа[49]информация, проходя через сгустки бюрократии, становилась искаженной, разрозненной, устаревшей, все более эзотерической и бесполезной. Но если Моголы использовали информацию для обоснования власти, морального убеждения и повышения легитимности, то британцы задействовали ее в полиции и армии. [98]
Сотрудничество и взаимопонимание, облегчаемые социальным взаимодействием, уступили место сегрегации и подозрительности, разрушающим культурный подход. Денис Джадд утверждал, что колониальные оккупанты проецировали «всевозможные проступки, неадекватность и варварство» на коренные общества, чтобы оправдать свою эксплуатацию и манипуляции. [99] В своем «классическом тексте военного ориентализма» конца XIX века [100] Каллвелл предупреждал, что «хотя в цивилизованной войне такая вещь (как предательство) почти неизвестна», колониальные командиры должны быть начеку, особенно при оценке разведывательных сообщений от туземцев. [101] Однако в отсутствие достоверной информации о правителях империалисты развивали плохо информированное отношение к своим подопечным. С одной стороны, они рассматривали их как невежественных и доверчивых, хотя и хитрых людей, которых можно поразить модернизацией и соблазнить инфраструктурными проектами, такими как строительство школы или рынка, или рытье колодца, но эти же свойства делали их уязвимыми для интриганов и фанатиков. Пробелы в знаниях порождали «паники знаний», наиболее печально известной из которых стала кампания майора Уильяма Слимэна в 1830-х годах по избавлению Индии от «тхаги» — тайной религиозной сети ритуальных душителей, посвященных богине Кали, которые в Индии начала XIX века охотились на путешественников[50].
Слимэн стал образцом того, что один ученый называет «военным ориентализмом», возникающим, когда культурные знания становятся прикрытием для имперской паранойи, расовых стереотипов и недоверия к другим[51]. [102] Многие современные ученые настаивают на том, что «тхаги» были продуктом «информационной тревоги» Слимэна и его противоречивых методов допроса. Даже защитники майора, утверждающие, что проблема придорожных убийц существовала как минимум двадцать лет, а возможно, и дольше, признают, что Слимэн, по крайней мере, создал кризис с головорезами, чтобы укрепить собственную репутацию, продемонстрировать варварство индийских обычаев и таким образом расширить сферу влияния и легитимность колониального государства, создав образ хорошего управления через обеспечение безопасности. [103]
Однако важно то, что кампания Слимэна по борьбе с «тхагами» подтвердила имперскую тенденцию, согласно которой ведение «малых» войн должна определять не стратегия в ее научной форме XIX века, а культура в ее элитарном разветвлении, сунь-цзыанское стремление «познать своего врага», которое перешло в кампании по борьбе с повстанцами и с терроризмом в XXI веке. [104] Предположение о том, что за маской непостижимости коренного населения скрываются обман и хитрость, заставило Слимэна создать «Департамент тхагов и дакоитов»[52], вариации которого были растиражированы по всему субконтиненту. В результате целые касты, общины и племена были зарегистрированы в соответствии с Законом о преступных племенах 1871 года как «закоренелые преступники», требующие постоянного наблюдения и контроля. [105] В то же время Радж после Великого индийского восстания 1857 года, удрученный нелояльностью индусов-сипаев из высших каст, выделил «боевые расы», которым приписывались расовые характеристики, желательные для солдат. Тот факт, что эти так называемые боевые расы — пенджабские сикхи, непальцы и гуркхи — также зачастую были обездоленными меньшинствами, набранными среди неграмотного пограничного населения, в значительной степени и объясняет их привязанность Раджу. [106]
Индийские националисты утверждали, что так называемые преступные племена были просто группами, которые отвергали легитимность британского правления, вынашивали свои собственные обиды и упорно придерживались своих собственных традиций и обычаев. Однако вместо того, чтобы просто клеймить группы как преступные, современный антрополог может лечить «племенную социальную патологию», работая над изменением исторического нарратива, который племена используют для укрепления коллективной идентичности. Группы используют «избранные травмы» и «избранную славу» в ритуалах, которые требуют примирения или мести и сопротивления, поэтому задача миссии по вовлечению местного населения заключается в том, чтобы снизить потенциал для конфликта путем преуменьшения и ослабления воспоминаний об унижении и гармонизации исторического нарратива племени с более широким нарративом политического государства. [107]
Такие критики, как Патрик Портер и антрополог Анна Саймонс, утверждают, что у такой интерпретации есть как минимум три проблемы. Во-первых, она основана на своего рода антропологии, которая рассматривает культуру как очень статичное явление, «четкий и устойчивый набор убеждений и ценностей», а не как, по словам Портера, «двусмысленный репертуар конкурирующих идей, которые можно выбирать, использовать и манипулировать ими, вместо четкого сценария действий». [108] Антрополог Дэвид Х. Прайс жалуется, что в наставлении FM 3-24 происходит преобразование «мешанины противоречивых социальных теорий» в «подобие культуры в затхлой воде» с подсказками «о понятиях “статуса” которые предупреждают операторов противоповстанчества о конкретных ролях, которыми можно манипулировать в интересах борьбы с повстанцами». [109] Это обобщение относится к Британии и Франции сегодня в той же степени, в какой его можно отнести к Алжиру, Индии, Ираку и Афганистану. Во-вторых, восприятие нарратива сторонним наблюдателем, скорее всего, основано на плохой или неверной осведомленности, поскольку, как утверждает Саймонс, «местные жители никогда не говорят правду о вещах, которые имеют для них наибольшую важность или ценность, пока они не оценят человека, который о них спрашивает». [110] Таким образом, наблюдения за культурой со стороны стороннего наблюдателя, вероятно, говорят больше о его собственных культурных взглядах и предрассудках, чем о взглядах и предрассудках наблюдаемой группы. В-третьих, идея о том, что культура предписывает поведение, отрицает способность туземцев делать выбор на основе рационального расчета своих интересов и возможностей. Историк Африки Т.О. Рейнджер утверждал, что решение о сопротивлении имперскому правлению принимали лидеры, «умеющие оценивать
