европейских офицеров», которые затем вычисляли, что им выгоднее — сопротивляться или смириться с вторжением. Решение о сопротивлении или сотрудничестве являлось изменчивым и динамичным процессом, основанным на экономических и политических интересах, в частности, на развивающихся суб-империалистических действиях, когда племена использовали сотрудничество с европейцами для получения локальных преимуществ.
«Сопротивление со стороны африканского народа не обязательно подразумевало романтическое, реакционное неприятие “современности”», — пишет Рейнджер.
В некоторых случаях кочующие воинствующие группы или общества, организованные для захвата рабов и грабежа, успешно приспосабливались к белым… Некоторые сопротивляющиеся общества отчаянно пытались избежать необходимости сопротивления. Некоторые сотрудничающие общества давали понять, что готовы сопротивляться, если их заветные привилегии подвергнутся угрозе… Многие общества начинали в одном лагере, а заканчивали в другом. Практически все африканские государства пытались найти основу для сотрудничества с европейцами; практически все они имели какие-то интересы или ценности, которые они готовы были защищать, если потребуется, путем безнадежного сопротивления или восстания. [111]
Таким образом, сопротивление и сотрудничество диктовались стратегическим расчетом, отражающим разумный и рациональный политический и экономический выбор, а не племенными инстинктами, продиктованными «преступным» или конфронтационным травматическим нарративом. Культура, как и ведение войны, — это интерактивный, взаимный процесс, который содержит развивающиеся, конкурирующие культурные коды, так что лидеры могут избирательно мобилизовывать культуру для поддержки практической целесообразности. [112] Отказ от родства с далекой колониально навязанной общиной был вполне логичен, особенно если он вел к принуждению и эксплуатации через налоги, воинскую повинность, принудительный труд и отмену общинных прав и привилегий, вводимых «модернизирующей» централизованной властью, такой как Радж. [113] Но распространившиеся варианты «департаментов тхагов и дакоитов» не смогли обнаружить логическую основу для сопротивления, поскольку их интеллект страдал от перегрузки экзотической информацией, социальной изоляции, политических и расовых предрассудков. Это делало их уязвимыми для «идеологически порожденных “паник знаний”», поскольку они продолжали просеивать нерелевантную информацию. [114]
Дорога к Седану
К середине XIX века мало кто из западноевропейцев мог поспорить с утверждением о том, что империя открывает перспективы улучшения жизни варварского, но совершенного незападного населения. С другой стороны, европейцы осознавали и моральную опасность империализма. Хищничество Ост-индской компании в Бенгалии, развращенная репутация ее чиновников и коррумпированность британской политической системы крупными денежными вливаниями для ускорения выборов членов парламента, отвечающих интересам Компании, вдохновляли на серийные парламентские попытки реформ и подтолкнули Адама Смита к написанию «Исследования о природе и причинах богатства народов», — едва завуалированной критики монополии Ост-индской компании на торговлю с Востоком. Мятеж 1857 года, который американский историк Тимоти Парсонс называет «одним из крупнейших народных антиимперских восстаний в истории империи», стал последней каплей. Мятеж продемонстрировал неприятие индийцами христианской цивилизации и подтвердил стереотипы о злобности и неблагодарности коренного населения, одновременно обнажив безжалостную основу имперского правления. [115]
Европейское население, сосредоточенное на защите родины, стало нетерпимо относиться к бесконечным, дорогостоящим войнам, ведущимся на обочине цивилизации. Наполеон III ушел из Мексики в 1867 году, как ранее сделал его дядя в Испании, не сумев доказать, что тактика «малых» войн может преодолеть отсутствие жизнеспособной политической стратегии. Поскольку завоевания велись в атмосфере страха, недоверия, расовой неприязни и «столкновения цивилизаций», «малые» войны были направлены на то, чтобы склонить противника к покорности с помощью тактики голодной войны, за которой следовали стратегии оккупации в стиле «разделяй и властвуй». Даже если европейское общественное мнение, которое с течением века становилось все более изощренным, и считало неевропейцев представителями низших цивилизаций, [116] оно возражало против enfumades и других подобных практик. Колониальные солдаты все чаще считали благоразумным заниматься своей профессией в тишине, чему во Франции способствовала строгая цензура прессы эпохи Второй империи (1852–1870 гг.). [117]
Но никто еще не обвинял империалистов в том, что они второсортные солдаты, потому что на тот момент «малые» войны воспринимались, — по крайней мере, широкой публикой, — как профессионально равные континентальным. Французские и британские армии, чей боевой опыт был приобретен в колониях, в 1854–1856 годах одерживали верх над русскими в Крыму, а в 1859 году французские солдаты одолели австрийцев в Италии. Но всему предстояло измениться после того, когда итоги Франко-прусской войны 1870–1871 гг. вызвали дискуссию о том, являются ли малые войны за рубежом адекватной подготовкой к большой войне в Европе. После 1870 года континентальная война, похоже, вступила в новую фазу, которая затмила ее колониальный аналог как по сложности, так и по смертоносности.
2. Дорога от Седана
Бюжо отбросил мрачную тень на поражение Франции во Франко-прусской войне 1870–1871 годов. Капитуляция Наполеона III и главной французской армии под Седаном 2-го сентября, спустя всего шесть недель после объявления войны, стала для французского оружия ошеломляющим переворотом. До этого сокрушительного поражения французские вооруженные силы пользовались уважением как своих соотечественников, так и коллег из армий других государств. Армия, завоевавшая грозную репутацию при Наполеоне I, покорившая Алжир, победившая русских в Крыму, разгромившая австрийцев в Италии и удержавшая свои позиции в Мексике, производила на свет лучших солдат Европы. Многие из ее командиров попадали в категорию генералов-спасителей, столь любимых правыми, а французские колониальные части, такие как зуавы и Chasseurs d’Afrique[53], считались nec plus ultra[54] военного мира — настолько, что униформа французского образца была скопирована в в начале XIX века в Армии США, а варианты французских частей были воспроизведены там во время Гражданской войны как в войсках Конфедерации, так и в армии Союза.
На фоне всеобщих взаимных упреков и душевных метаний Третьей республики, порожденной поражением в войне, среди политиков и военных мыслителей Франции Седан вызвал ответную реакцию на «малые» войны. Бóльшая часть провалов в таких войнах проистекала из сомнительных методов и мотивов, связанных с ними. Проблема заключалась не только в том, что иррегулярная тактика не прижилась на европейском континенте, и даже не в том, что ведущие деятели колониальной войны XIX века оказались, по сути, шокирующе неумелыми солдатами в настоящем бою. Несостоятельным оказался весь колониальный проект, который поддерживался «малыми» войнами, — по веским политическим, моральным и военным причинам. Для национального государства, пытавшегося после 1870 года интегрировать во французский националистический проект мозаику народов, четвертая часть которых даже не разговаривала на французском как на своем родном языке, заморские авантюры, которым в итоге предстояло охватить 3,5 миллиона квадратных миль с разнородным населением численностью в 26 миллионов душ, были в лучшем случае отвлекающим фактором, а в худшем — гибельной несочетаемостью. [1] Алжир казался армейским рэкетом, основанным на расовом высокомерии и эксплуатации, который не давал метрополии ничего, кроме того, что пятнал международную репутацию Франции военными преступлениями. Мексиканскую авантюру Наполеона III стали осуждать как
