Между тем едва не "сошел с дистанции". Накануне экзамена, играя на сцене народного театра в пьесе "Таблетка под язык" (роль Малыша), Леонтьев умудрился сломать пяточную кость. Ему наложили гипс и сказали, чтобы он выбросил из головы мысли об экзамене (там ведь не сидеть, а ходить надо!). Но Валерий наплевал на этот совет и прямо в гипсе и с клюкой в руке отправился в Сыктывкар.
Приемная комиссия была в шоке, когда увидела перед собой загипсованного абитуриента. Но Леонтьев отбросил в сторону всякие комплексы и лихо оттарабанил заранее выученный текст. Видимо, учитывая такую самоотверженность, приемная комиссия поставила ему "отлично". Так Леонтьев попал в число 15 счастливчиков, которым теперь предстояла учеба в Москве, во Всероссийской творческой мастерской эстрадного искусства.
Еще одна будущая звезда — Александр Абдулов — тем летом тоже приехал в столицу испытывать судьбу. Как мы помним, еще в 1970 году он пытался стать студентом Театрального училища имени Щепкина, но провалил экзамены. Вернувшись в родную Фергану, Абдулов поступил в педагогический институт, на факультет физкультуры. Однако отец, работавший режиссером в Ферганском драмтеатре, по-прежнему подбивал сына сделать попытку поступить в театральный еще раз. Поэтому спустя год Александр вновь очутился в Москве. На этот раз он поступал в ГИТИС и был принят с первого же захода на курс, который вел известный актер и режиссер МХАТа И. М. Раевский.
Со второй попытки тем летом поступила в институт и Елена Коренева — ей улыбнулась удача в Щукинском училище (как мы помним, в прошлом году она пыталась покорить Школу-студию МХАТ). Правда, без интриги не обошлось. Несмотря на то, что педагог Людмила Ставская, набиравшая курс, благоволила к Елене, она все-таки перед решающим туром позвонила ее матери и сообщила, что было бы очень кстати, если бы за Кореневу замолвил словечко какой-нибудь влиятельный друг семьи. Выбор пал на самого Олега Ефремова, который в юные годы был одноклассником отца Кореневой. Он и позвонил ректору "Щуки" Борису Захаве. Как гласит легенда, ректор хоть и отнесся с пониманием к просьбе Ефремова, однако заметил: "Принять-то я ее приму, но что она дальше делать будет: ведь ей потом в театр устраиваться?" На что Ефремов якобы парировал: "Если понадобится; я ее не только к себе в театр возьму, но и женюсь на ней!"
В эти же дни, но уже в другой творческий вуз — во ВГИК — поступала еще одна будущая звезда отечественного кинематографа — Александр Панкратов-Черный. Окончив в конце 60-х Горьковское театральное училище, он был распределен в пензенский театр, но его мечтой всегда была кинорежиссура. В итоге летом 71-го он наконец решился поступать во ВГИК. Поскольку до экзаменов на режиссерский факультет допускались только те абитуриенты, которые прошли творческий конкурс, Панкратов отправил в Москву свое сочинение под названием "Удивительный сон после счастливого советского праздника". В нем рассказывалось, как дед-фронтовик Матвей 9 Мая на печке рассказывает о том, что ему приснился сон, где за ним по Берлину гонится Гитлер с косой. Дед подбегает к колоннам Рейхстага, однако там деревянная нога деда проваливается в яму. Не имея возможности вытащить ее, дед отстегивает ногу и бежит дальше уже на одной ноге. Гитлер же подбегает к протезу, и вдруг из него начинают расти ветви цветущей яблони, которые закрывают дорогу и тем самым спасают деда.
Заканчивалось сочинение романтично: сквозь голубое небо на все это смотрят глаза деда Матвея.
Судя по всему, сочинение произвело большое впечатление на приемную комиссию, поскольку она решила допустить ее автора до экзаменов. В Пермь, где обитал Панкратов, было отправлено официальное уведомление. Однако его там перехватил местный КГБ. При чем здесь, спросите, Контора? А при том, что Панкратов числился на особом счету у чекистов из-за своих крамольных стихов, которые написал к 50-летию советской власти. С тех пор с него не спускали глаз, и письмо из Москвы на его имя не могло остаться без внимания комитетчиков. Узнав из него, что их поднадзорного собираются принимать во ВГИК, чекисты решили подстраховаться и письмо ему не показали. Спасла Панкратова случайность. За несколько дней до экзаменов он на свой страх и риск решил позвонить в Москву и поинтересоваться результатом. Звонил, в душе совершенно не надеясь на положительный ответ. А ему внезапно сообщают, что его работа принята и его ждут на первый тур.
Вскоре Панкратов со всеми необходимыми документами был уже в приемной комиссии института. Но радовался он рано. Председатель комиссии доцент О. А. Родионов внезапно их не принял. Сказал: мол, вы, молодой человек, еще положенный стаж не отработали после театрального училища. Положено три года, а у вас только два и семь месяцев. Было от чего опустить руки после подобного облома. Но унывал Панкратов не долго. Вспомнив про Юрия Михайловича Славича, который трудился во ВГИКе и с которым он был шапочно знаком, Панкратов нашел его и объяснил ситуацию. Славич посоветовал ему лететь метеором в Министерство культуры и взять, любым способом, справку о том, что его допускают к экзаменам.
В Минкульте, в учебном отделе, куда пришел Панкратов за справкой, сидела милая старушка. Она курила папиросы и радушно улыбалась каждому посетителю. Узнав, что от нее хочет юноша, она полезла в один из шкафов, где находились документы на всех выпускников Горьковского театрального училища. Однако достав папку с личным делом Панкратова, старушка внезапно погрустнела:
— Мил-человек, да у вас здесь вкладыш, — сообщила она неожиданную новость.
— Какой вкладыш? — не врубился в смысл сказанного Панкратов.
— Нехороший, — ответила старушка. — В нем сказано, что вы не имеете права поступать в высшие учебные заведения.
Панкратов вновь убедился, какие длинные руки у пермского КГБ — они и сюда дотянулись. И пришлось бы ему уйти несолоно хлебавши, если бы в старушке внезапно не взыграл азарт. Она решительно захлопнула папку, отправила ее обратно в шкаф, а гостю сказала:
— Забудьте про вкладыш, молодой человек. Справку я вам выпишу. Если поступите — принесете мне цветы. Договорились?
У Панкратова от счастья чуть дух не захватило. Но история на этом еще не закончилась.
Готовясь к экзаменам, Панкратов жил в Москве на съемной квартире, где соседом у него был известный театральный художник. Тот три года учился во ВГИКе у Михаила Ромма, которому Панкратову предстояло вскоре сдавать экзамены. Естественно, не выручить приятеля советом художник не мог.
— Ромм обожает художников-импрессионистов, — втолковывал однажды художник Панкратову. — Поэтому, если хочешь его обаять, ты должен долбить именно в этом направлении.
— Но я ни одного художника-импрессиониста не знаю, — честно признался Панкратов. — Как же я о них расскажу?
— Разумно, — согласился с ним художник. — Но это не беда. На худой конец, художника можно придумать.
— Как это — придумать? — удивленно вопрошал абитуриент.
— Да очень просто. Называешь от балды любое имя — и дело в шляпе. Я уверен, что подробностями Михал Ильич интересоваться не станет — постесняется выказать свою неосведомленность.
— Какое же имя придумать?
— Что-нибудь французское. Например, Франсуа Лемарк.
На том друзья и порешили.
Наконец настал день экзаменов. Как и ожидалось, первым делом Ромм поинтересовался у Панкратова, любит ли он живопись.
— Еще как! — гордо ответил тот.
— Кто же ваш любимый художник? — не унимался Ромм.
— Коровин.
— Похвально, похвально, — закивал головой мэтр, после чего поинтересовался: — А к импрессионистам вы как относитесь?
— Очень хорошо, Михаил Ильич. Каждый уважающий себя интеллигентный человек должен знать и любить импрессионистов.
— И кому же из них вы отдаете большее предпочтение?
— Франсуа Лемарку, Михаил Ильич. Услышав незнакомое ему имя, Ромм едва не поперхнулся папиросой. Затем, загасив ее в пепельнице, он перевел глаза на Манану, дочь Ираклия Андроникова, которая тоже входила в приемную комиссию, как бы ища у нее ответа на вопрос: кто такой этот Франсуа Лемарк? Однако та недоуменно пожала плечами: мол, извини, не знаю такого. Тогда Ромм вновь обратился к Панкратову:
— Франсуа Лемарк, говорите? А не можете ли вы поподробнее рассказать нам о нем?
Такого поворота событий Панкратов не ожидал. Однако годы, проведенные им в театральном училище, а затем и в театре, не прошли для него даром. Поэтому, набравшись духу, он принялся с упоением играть роль барона Мюнхгаузена. Минут двадцать он рассказывал о молодом, но талантливом художнике-импрессионисте Франсуа Лемарке, причем говорил так убежденно, что никто из присутствующих долго не мог усомниться в подлинности его слов. И только в конце его виртуозного трепа первой прорвало дочь Андроникова. Манана стала громко хохотать, чем здорово обескуражила не только Панкратова, но и всех членов приемной комиссии.
