попытался овладеть им насильно, молодой человек выхватил меч и заколол его, предпочтя «совершить опасное, чем стерпеть постыдное» (Cic. Mil. 9. Пер. М. Л. Гаспарова).
Дело принимало крайне неприятный оборот — воин убил своего начальника, да еще и родственника полководца. К тому же в палатке не было свидетелей. Когда уехавший по делам Марий возвратился в лагерь, он, естественно, предал солдата суду за убийство командира. Многие, разумеется, поддержали обвинение; если верить Плутарху, никто не вступился за подсудимого. Тогда он сам произнес речь в свою защиту, подкрепив ее показаниями тех, кто видел, как Лузий пытался соблазнить его прежде и даже предлагал немалые деньги. «Удивленный и восхищенный, Марий приказал подать венок, которым по обычаю предков награждают за подвиги, и, взяв его, сам увенчал Требония за прекрасный поступок, совершённый в то время, когда особенно были нужны благие примеры» (Plut. Mar. 14. 4–8).
Плутарх любил описывать истории, когда один добивается своего вопреки мнению всех. Конечно, Марий как консул обладал огромной властью, но игнорировать мнение всего своего окружения с его стороны вряд ли было разумно, тем более что многие наверняка хотели угодить командующему, чьего племянника убил воин[162]. Выходит, что Марий просто посмеялся над незадачливыми льстецами. Думается, Плутарх опустил важную деталь, сведя все к решению Мария. В действительности же он, по-видимому, не просто вынес оправдательный приговор, а умело подвел к мысли о невиновности подсудимого и других судей. Наконец, вполне возможно, что кто-то все же за него вступился, но Плутарх ради драматизма изложения решил сгустить краски.
Решение было, мягко говоря, необычным. С одной стороны, обвиняемый представил свидетелей домогательств Лузия, а к пассивному гомосексуализму и принуждению к нему римляне относились неприязненно. Родственные связи сами по себе тоже спасали далеко не всегда. Как выразился тремя веками раньше знаменитый афинянин Фокион, отказавшись поддержать своего зятя в суде: «Я брал тебя в зятья в расчете лишь на честь, а не на бесчестье» (Plut. Phoc. 22. 4. Пер. С. П. Маркиша). С другой стороны, убийство командира, да еще столь высокого ранга, не имело прецедентов и вопиюще противоречило принципам дисциплины не только в римской, но и любой другой армии.
А ведь Марий не только оправдал, но еще и наградил за убийство начальника и собственного племянника как за подвиг! Впрочем, последнее могло представлять собой «творческое развитие» сюжета самим Плутархом или его источником — другие античные авторы, описывающие этот эпизод (а их немало), ни о какой награде не упоминают[163].
Но даже и оправдание воина, убившего своего начальника, могло вызвать возмущение, не говоря уже о возможной ссоре с родственниками, коль скоро Лузий был его племянником. Однако Марий знал, что делал — его поступок встретил одобрение если не всех, то большинства. Плутарх уверяет, будто бы этот случай даже весьма способствовал третьему избранию арпината в консулы. Впрочем, были причины и поважнее — «ожидая летом варваров, римляне не желали вступать с ними в бой под началом какого-нибудь другого полководца» (Mar. 14. 9). На сей раз его коллегой стал нобиль Луций Аврелий Орест.
В Риме тем временем происходили интересные события. У нобиля Гнея Домиция Агенобарба умер отец, и он рассчитывал, что будет кооптирован на его место в коллегии то ли авгуров, то ли понтификов[164]. Однако этого не произошло. Тогда Домиций, занимавший (или занявший вскоре после смерти отца) должность плебейского трибуна, провел закон, согласно которому члены жреческих коллегий понтификов, авгуров, децемвиров и эпулонов теперь не кооптировались, а избирались комициями. Разумеется, передача обычным людям избрания жрецов была уязвима для критики, но ловкий законодатель предложил проводить это с помощью жребия: в выборах участвуют лишь 17 триб из 35, а какие — решает жребий, т. е. воля Юпитера, который тем самым как будто одобряет всю процедуру. В итоге Домиций достиг, чего хотел — его избрали авгуром или понтификом. Добиваясь выгод исключительно для себя, он в то же время провел вполне институциональную меру, расширив полномочия комиций. Дело было, видимо, не просто в недоверии к верхам, которые отстранялись от назначения жрецов: в условиях грозной военной опасности народное собрание решило вмешаться в отношения с богами, коль скоро жрецы, выбиравшиеся их будущими коллегами, не смогли отвести от Рима беду.
Домиций не ограничился этим законом — он подал в суд за недолжное проведение каких-то священнодействий на самого принцепса сената Марка Скавра, которого считал виновником того, что его не кооптировали в жреческую коллегию. Однако такой противник оказался ему не по плечу — Скавра оправдали (Ascon. 21C). Неудачно для Домиция закончился и другой начатый им процесс: он обвинил консула 109 г. Марка Юния Силана за начало войны с кимврами без разрешения римского народа, что привело к бедствиям, т. е. поражению, но и Силан, подобно Скавру, был оправдан (Ascon. 8 °C).
Об отношении Мария ко всем этим событиям неизвестно. Скорее всего, основную часть времени он проводил в армии. К несчастью, о его боевых операциях в 104 г. известно очень мало. Хотя, как уже говорилось, основная часть кимвров и тевтонов отправились в Испанию и в центральную, а затем и северную Галлию, кто-то из них мог остаться и рядом с Италией, не говоря уже о различных галльских племенах, решивших вновь попытать счастья в борьбе с Римом. Плутарх рассказывает, что Сулла стал легатом Мария и сумел подавить сопротивление одного из таких племен, вольков-тектосагов. Ему даже удалось захватить в плен вражеского вождя Копилла (Plut. Sulla. 4. 2). Вольки-тектосаги занимали огромную территорию между Севеннами и Пиренеями, но стоит учесть, что еще в 106 г. их столицу Толозу захватил Цепи-он (см. выше), и Сулла имел дело, очевидно, лишь с той их частью, которая еще продолжала сопротивление. Попутно заметим: Марий взял Суллу легатом и поручил ему ответственное дело, а потому рассуждения Плутарха, будто он тайно негодовал из-за того, что Сулла вырезал на своем перстне сцену выдачи ему Югурты, весьма сомнительна — доверие между ними сохранялось[165].
Марий, находясь при армии, в Городе все же иногда бывал (этого требовали обязанности консула), и результатом поездок туда, очевидно, стал его союз с Луцием Апулеем Сатурнином, который 10 декабря 104 г. вступил в должность плебейского трибуна. Этот представитель не самого знатного рода, как мы увидим, привнес немало нового в римскую политику. Будучи квестором, он лишился полномочий по снабжению Рима хлебом из Остии, и их передали принцепсу сената Эмилию Скавру (Cic. Resp. har. 43). Причиной этого стало якобы его нерадение (Diod. XXXVI. 12), однако куда вероятнее, что Скавр сам хотел
