то особое разрешение, но его еще нужно было добиться. Иначе говоря, Марий проявил необходимую для политика ловкость, коль скоро сумел такое разрешение получить, причем отсутствуя в Риме (Plut. Mar. 11. 1). Стоит отметить и еще одну деталь: председательствовал на консульских выборах Рутилий Руф, давний сослуживец арпината, верный соратник Метелла Нумидийского и потому, видимо, к этому времени уже враг Мария. Он мог попытаться отклонить его кандидатуру за отсутствием такового в Риме, но не стал делать этого — то ли из нежелания вносить раздор в условиях военной опасности[143], то ли видя активный настрой избирателей в пользу победителя Югурты.
Но прежде чем перейти к событиям войны с германцами, поставим точку в войне Югуртинской. В Италию доставили плененного Югурту с двумя сыновьями (Liv. Per. 67). Их провели в триумфе Мария, который состоялся 1 января 104 г. (Sall. Iug. 114. 3). «Говорят, что во время триумфа несли три тысячи семь фунтов золота, пять тысяч семьсот семьдесят пять фунтов серебра в слитках и двести восемьдесят семь тысяч драхм звонкой монетой»[144]. После окончания торжества Югурту отправили «в тюрьму, где одни стражники сорвали с него одежду, другие, спеша завладеть золотыми серьгами, разодрали ему мочки ушей, после чего его голым бросили в яму[145], и он, полный страха, насмешливо улыбаясь, сказал: «О Геракл! Какая холодная у вас баня!» Шесть дней боролся он с голодом и до последнего часа цеплялся за жизнь, но все же понес наказание, достойное его преступлений» (Plut. Mar. 12. 4–5). Если Югурту и одолевал страх, то он сумел совладать с ним — не всякий смог бы шутить на его месте. И умер он, возможно, не от голода, а задушенный палачами (Eutr. IV. 27. 6; Oros. V. 15. 19). Несомненно, это был выдающийся человек, но он переоценил свои силы и потерял все.
В тот же день Марий вступил в должность консула. После триумфа полководец «созвал на Капитолии сенат и, то ли по забывчивости, то ли грубо злоупотребляя своей удачей, явился туда в облачении триумфатора, однако, заметив недовольство сенаторов, вышел и, сменив платье, вернулся в тоге с пурпурной каймой»[146]. Облачение это — пурпурный плащ с золотыми звездами, тога с пальмовидными узорами — уподобляло его обладателя Юпитеру. Исследователи много раз обсуждали этот эпизод, сам по себе незначительный, но важный с точки зрения понимания того, как формировалась античная традиция о Марии. «Неслыханная наглость», — высокомерно бросает Жером Каркопино[147], куда больше симпатизирующий врагу Мария Сулле. Артур Кивни предполагает, что Марий выразил свое презрение к нобилям, и теперь даже те сенаторы, которые относились к нему лояльно, ибо он нанес удар по престижу не в меру вознесшихся Метел-лов, отвернулись от него[148]. Карстен Ланге куда более сдержанно пишет, «что Марий, очевидно, проигнорировал некоторые обычаи при вступлении консула в должность»[149]. Между тем разгадка, думается, найдена уже давно — в знаменитом элогии Марию с форума Августа упоминается о его триумфальном одеянии и особой обуви — патрицианских кальцеях (ILS 59). Дальше надпись обрывается, но с учетом ее хвалебного характера почти несомненно, что речь идет о почести, дарованной Марию, а не узурпированной им. Можно вспомнить и о том, что победителю Македонии Луцию Эмилию Павлу даровали право появляться в них на играх в цирке (De vir. ill. 56. 4). Такой же почести удостоился впоследствии и Гней Помпей (Veil. Pat. II. 40. 4)[150]. Откуда же взялся странный анекдот, рассказанный Плутархом? Его апокрифичность сомнений не вызывает[151] — ведь он подразумевает, что неотесанный мужлан вопреки всяким приличиям решил покрасоваться перед сенаторами в костюме
триумфатора и был посрамлен. Но трудно себе представить, чтобы такой опытный политик, как Марий, пошел на столь грубую демонстрацию, а уж его переодевание, да еще во время заседания, выглядит и вовсе немыслимым. После такого позора ни на одно консульство он мог больше не рассчитывать, но события показывают обратное. Однако все становится понятно, если предположить, что рассказанный Плутархом эпизод восходит к мемуарам его смертельных врагов — Рутилия Руфа или Луция Суллы. Они писали уже после смерти Мария, когда его имя предавалось поношению и проклятию, и могли не опасаться, что их уличат во лжи.
Что же произошло на самом деле? Следует учитывать, что 1 января, т. е. в день вступления в должность, приносили жертвы Юпитеру. Триумфатор же посвящал в храме Юпитера Капитолийского венок из лавровых листьев, обвивавших его фасции, а триумф, как мы помним, пришелся на тот же день, и Марий как бы объединил обе церемонии[152]. Более в триумфальном одеянии перед ними он не появлялся, что, видимо, и изобразили позднее как смущение ввиду недовольства кое-кого из сенаторов (прежде всего, очевидно, Метеллов и их доброхотов). Но вряд ли таких было много, и в той обстановке к их ворчанию, похоже, мало кто прислушивался.
Стоит отметить и еще два взаимосвязанных эпизода. Бывший квестор Мария Сулла велел изготовить перстень с печаткой, на котором была изображена сцена выдачи ему Югурты Бокхом[153]. «Это раздражало Мария, человека честолюбивого, не желавшего ни с кем делиться своей славой и склонного к раздорам, но сильнее всего разжигали его гнев противники, которые приписывали первые и самые великие подвиги в этой войне Метеллу, а завершение ее — Сулле, стремясь умерить восторг народа и приверженность его к Марию» (Plut. Mar. 10. 9). Отсюда и по сей день порой делают вывод о том, что сразу же после войны в Риме начались жаркие споры о том, принадлежит ли Марию вся слава победителя Югурты[154]. Так ли это?
Как мы увидим, славой Марий делиться умел, при склонности к раздорам он не смог бы сделать такую блестящую карьеру, а насколько его раздражала самореклама Суллы — неизвестно. Во всяком случае, он не лишил его своих милостей. Да и многие ли обращали внимание на бывшего квестора (а уж тем более на изображение на его перстне) и приписывали ему окончание войны? Больше, всего, видимо, он сам, особенно когда писал мемуары на склоне лет. В середине 100-х гг. он был слишком малозаметной фигурой[155]. Вряд ли сильно беспокоили Мария и разговоры о подвигах Метелла — недаром Плутарх пишет об этом как о попытке снизить популярность Мария, которая, очевидно, была велика. Как мы увидим, попытки эти ни к чему не привели, он продолжал пользоваться огромным авторитетом среди сограждан. И уж тем более не
