видели враждебное отношение Спарты к возрастающему могуществу Афин и сознавали, что нечего уже рассчитывать на искреннее сближение двух соперничающих государств. Как раз перед тем Спарта обещала свою поддержку восставшему против афинян Фасосу, и только постигшее ее землетрясение и затем восстание мессенцев помешали оказать эту поддержку. Несмотря на все это, Кимон остался верен своим симпатиям и своей программе. Сам проникнутый всецело воспоминаниями о патриотической борьбе времен персидского нашествия, он и афинянам теперь напоминал об этих временах, о союзе со Спартой, об еще недавней общей их борьбе с «варварами». Он молил народное собрание не допускать, «чтобы Эллада стала хромать на одну ногу, а Афины остались без сотоварища по ярму». Тщетно против помощи Спарте восставал Эфиальт; тщетно он доказывал, что следует предоставить Спарту, этого врага Афин, ее участи: Кимон восторжествовал. Решено было помочь спартанцам, и сам Кимон во главе четырехтысячного отряда отправился в Пелопоннес.
Однако спартанцы вскоре с подозрением отнеслись к своим афинским союзникам и отпустили их, заявив, что больше не нуждаются в них.
Велико было негодование афинян на Спарту! После этого авторитет и влияние Кимона, политика которого потерпела такую жалкую неудачу, и значение всей аристократической партии естественно должны были пасть: в общественно-политической жизни Афин должно было возобладать другое, противоположное течение – демократическое.
Таким образом, все эти события отразились тотчас же и на ходе внутренней борьбы, переживаемой тогда Афинами: с ними связана так называемая Эфиальтова реформа, касавшаяся ареопага.
Реформа ареопага. Суд присяжных, совет и народное собрание
Трудно в точности обозначить права и функции ареопага: по всей вероятности, они и не были ясно определены, и сама эта неопределенность могла в свою очередь способствовать расширению сферы влияния ареопага. По выражению одного древнего свидетельства, почти все дела по проступкам и нарушениям закона подлежали его ведению. Но ареопаг был не только высшим судилищем: это был в известном смысле государственный совет и учреждение с религиозным характером, с полицейской и цензорской властью, а главное – с большим политическим влиянием: ареопагу принадлежала высшая контролирующая власть над действиями должностных лиц и даже над самой экклесией, народным собранием: он был «всеобщим блюстителем и стражем законов»; он пользовался правом veto по отношению к постановлениям народного собрания и, следовательно, влиял на весь ход государственной жизни.
В силу своей древности окруженный особым нимбом, по преданию – создание самих богов и судилище, перед которое являлись даже сами бессмертные, составленный из избранных лиц – бывших архонтов, с честью исполнявших свой долг, – ареопаг долго обладал особенным нравственным авторитетом. В чрезвычайных случаях он мог прибегать и к чрезвычайным мерам. Во время борьбы с персами за независимость, особенно в момент вторжения Ксеркса, ареопаг, поддерживая Фемистокла, проявил энергию и патриотизм, что, конечно, еще более подняло его нравственное влияние и авторитет, так что годы от Саламинской битвы до начатой Эфиальтом борьбы Аристотель в «Афинской политии» выделяет даже в особый период главенства ареопага – главенства, при котором, говорит он, дела афинян шли хорошо; афиняне имели успех в войне и приобрели славу среди эллинов.
Таким образом, как раз в то время, когда в Афинах особенно усиливается демократический элемент, возвышается и ареопаг, представитель другого, противоположного начала. Но главенство ареопага, о котором говорит Аристотель, продолжалось только около 17 лет, мало-помалу клонясь к упадку: оно не могло быть продолжительным, оно противоречило общему ходу и направлению афинской истории. Между ареопагом, этим воплощением и блюстителем старины, этим оплотом и средоточием партии аристократической, и господствовавшим тогда в Афинах демократическим направлением столкновение было неминуемо. Коллегия, по самой своей сущности чисто аристократическая, ареопаг, со своими пожизненными и не подлежащими ответу членами, стоял теперь одиноко среди других учреждений Афин, составляя резкий контраст остальному строю этой демократической республики с ежегодно избираемыми и ответственными должностными лицами. Многие из тех прав, которыми пользовался ареопаг – особенно право veto, – оказывались ненавистным и лишним тормозом для окрепнувшей демократии и казались уже анахронизмом. Новые идеи с трудом проникали в ареопаг; новые интересы и новые стремления, которыми жило афинское общество, были чужды, не понятны ареопагитам, людям большей частью престарелым, представителям уже отживших поколений. Обновление состава ареопага совершалось медленно; долго еще большинство состояло из прежних архонтов, вышедших из рядов первого класса; а главное – дух, царивший в этом учреждении, был слишком могуществен, и вновь вступающие члены, представители хотя бы и других общественных слоев и других воззрений, подчинялись в свою очередь этому духу. Тут действовали своего рода esprit de corps и строгая, выработанная в течение долгого ряда поколений традиция. Изменить ей, отступить от установившегося направления – это был такой предосудительный для ареопагита поступок, на который редко кто из новых членов имел смелость решиться. Притом даже те, кто честно исполнял свою обязанность в качестве архонта, подвергались докимасии перед ареопагом, прежде чем вступить в него, и понятно, что ареопагиты, вероятно, тщательно старались не допускать в свою среду лиц, известных за особенно ревностных демократов. Докимасия тут могла легко обратиться в подбор единомышленников. Среди происходившей в Афинах внутренней борьбы ареопаг являлся не бесстрастным зрителем или посредником, а представителем и органом партии, главным средоточием и оплотом всего, что было враждебно дальнейшему росту демократии.
Таким образом, для полного торжества демократии необходимо было лишить аристократическую партию той опоры, какую она находила себе в ареопаге. С другой стороны, реформа 487/86 г., ограничение власти архонтов и введение жребия при избрании последних должны были отразиться и на авторитете ареопага: когда большинство ареопага стали составлять не люди выдающиеся, не те бывшие архонты, которые являлись народными избранниками, а заурядные граждане, обязанные своим архонтством в значительной мере жребию, т. е. случаю, и когда поколение прежних ареопагитов сошло в могилу, – тогда и нравственный авторитет ареопага должен был пасть.
По словам Аристотеля, нападения на ареопаг начались с того, что Эфиальт устранил многих ареопагитов, поднимая против них процессы по поводу их управления, а в 462/61 г. он выступил [94] с законом об ограничении власти и прав ареопага с целью положить конец его политическому влиянию. Обстоятельства были благоприятны. Кимон в то время отсутствовал – он был в Пелопоннесе, у Итомы, и с ним отряд гоплитов, состоявший большей частью из его сторонников и элементов консервативных, – и предложения Эфиальта были встречены сочувственно; но возвращается в Афины Кимон, и возгорается жаркая и упорная борьба. Как глава аристократической партии и приверженец старины, Кимон не мог допустить реформы ареопага; эта реформа поражала средоточие той партии, вождем которой был он, посягательства на освященные временем и преданием права ареопага казались ему дерзким святотатством, гибельным нарушением существующего строя, завета Солона, по мысли которого ареопаг должен был, подобно якорю, предохранять государство от бурь и волн и держать демос в спокойствии. Без авторитета ареопага государственный порядок, казалось, будет лишен необходимой устойчивости, Афины сделаются жертвой ничем не обуздываемой страсти к новизне и дух беззакония и анархии овладеет гражданами. Кимон, все аристократы и все безусловные приверженцы старины, вновь одушевленные присутствием своего вождя, должны были напрячь все свои силы, чтобы помешать осуществлению предположенной реформы. Эфиальт со своей стороны с жаром отстаивал свое дело. Афины переживали тяжелый, бурный внутренний разлад. Единственным выходом из такого положения являлся остракизм. Нужно было так или иначе покончить с внутренней борьбой, решить, наконец, чье дело должно восторжествовать, кому оставаться в Афинах и кому удалиться, предоставив свободное поле для деятельности своим противникам – вождям ли демократической партии или же Кимону? Голос большинства
