решил не в пользу Кимона: как «друг лаконян и враг демоса», он должен был отправиться в изгнание. Дело демократии восторжествовало… Но с этим страсти, вызванные борьбой, не улеглись вполне: глухая затаенная злоба и жажда мести одушевляла крайних приверженцев побежденной партии, и жертвой этой ненависти вскоре сделался Эфиальт. Однажды утром он найден был мертвым: рука убийцы поразила его.
На переживаемые тогда события и злободневные вопросы, волновавшие умы афинян, отозвался и Эсхил в своих «Эвменидах» [95], написанных в 458 г., вскоре после Эфиальтовой реформы. Поэт старается укрепить благоговейное отношение к ареопагу как судилищу. Сама богиня Афина учреждает ареопаг для суда над матереубийцей Орестом, который получил очищение в Дельфах, но которого продолжают преследовать эринии. Это суд, «не доступный корысти, совестливый, но сильный в гневе, бодрствующая охрана земли», и он будет существовать впредь, денно и нощно благоговейный страх граждан будет противодействовать беззаконию, пока граждане не будут обновлять законов. Таким образом, Эсхил против дальнейших нововведений: «Чистая вода, загрязненная дурными притоками и нечистотами, не будет годна для питья». Афина дает завет гражданам равно остерегаться как разнузданности, так и рабского духа, не изгонять совершенно из города того, что возбуждает благоговейный страх. В общем драма Эсхила как бы призывает к примирению; поэт, по своему мировоззрению скорее консерватор, видимо, сочувствует союзу, заключенному тогда афинской демократией с врагом Спарты, Аргосом: аргивянин Орест дает клятву стране и народу афинян на вечные времена, что союз будет храниться и ни один правитель Аргоса не пошлет против них вооруженного воина… Реформа ареопага была, можно сказать, завершением предыдущего исторического процесса: ею утверждено в Афинах окончательное господство полной – хотя, как увидим, далеко пока еще не разнузданной – демократии, к чему, в сущности, вел весь предшествовавший ход афинской истории, особенно со времени Фемистокла и Греко-персидских войн. Реформа эта не равнялась вовсе чуть не полному уничтожению ареопага. И после нее ведению ареопага подлежали дела о преднамеренных убийствах, о нанесении ран и увечий с целью лишения жизни, о поджогах и об отравлениях, поведших к смерти, тем более что суд по таким делам тесно связан был с самим культом, носил на себе до некоторой степени религиозный характер, так как убийство в глазах греков было не просто преступлением, но и осквернением, требовавшим очищения. Известная доля функций в сфере культа – например надзор за оливковыми деревьями, посвященными богине Афине, в некоторых случаях разбирательство по делам о нечестии, отчасти и наблюдение за надлежащим исполнением религиозных обрядов – осталась по-прежнему за ареопагитами, этими служителями Эвменид. Цензорская власть ареопага, право надзора за нравами и за воспитанием, не совсем, быть может, были уничтожены, хотя и ограничены значительно. Впоследствии, в IV столетии, мы даже видим ареопаг обладающим немалым нравственным влиянием и авторитетом. В особенно важных случаях, в делах, касающихся блага и безопасности государства, по поручению народного собрания, а иногда, может быть, и по собственной инициативе, ареопаг является высшей следственной комиссией; но суд по подобным делам принадлежал народу и мог быть предоставлен ареопагу не иначе как по особому каждый раз уполномочию от народного собрания. Все это были лишь остатки прежних, когда-то широких прав ареопага: реформой за ним были оставлены только те функции, которые в политическом смысле казались безвредными, отнятие которых было бы для дела демократии совершенно бесполезно и являлось бы лишь излишней ломкой и даже святотатственным нарушением старины. Все остальные дела изъяты были из ведения ареопага. Судебная власть его сильно сужена, а главное – он утратил влияние на законодательство; у него отнято было право veto, – отняты права, в силу коих ареопаг был «стражем государственного строя». Ареопаг перестал быть контролирующей и сдерживающей властью, инстанцией, стоявшей в некоторых отношениях выше самого народного собрания; словом, прежней самостоятельной политической роли этого учреждения, аристократического по преимуществу, положен был теперь конец.
Но деятельность вождей демократической партии не ограничивалась только разрушением старого; она была в то же время и созидающей; с реформой ареопага неразрывно связана и реформа афинского суда присяжных.
Отнятые у ареопага права перешли частью к Совету 500, частью же к «демосу», т. е. к народному собранию и к народному суду, гелиэе.
Компетенция суда присяжных чрезвычайно расширилась: к гелиэе отошли дела, до реформы подлежавшие ведению ареопага, равно как и те дела, по которым прежде были судьями архонты. Последние лишились некогда столь обширной самостоятельной судебной власти: за ними осталось только разбирательство по мелким делам с правом налагать незначительные денежные штрафы. Прежде сами самостоятельные судьи, архонты являются с этих пор лишь председателями преобразованных дикастериев и руководителями следствия. Такое ограничение прав архонтов и расширение компетенции гелиэи до некоторой степени можно назвать отделением судебной власти от административной, но с оговорками. Во-первых, архонты, как только что было упомянуто, все-таки принимали некоторое участие в ходе судебного процесса в качестве руководителей следствия и председателей, да и гелиэя, к которой перешло решение большинства дел, была не только судом: она имела вместе с тем и чрезвычайно важные политические функции. Во-вторых, не одна судебная власть архонтов с течением времени подверглась ограничению. Мало-помалу то же произошло и с остальными их функциями; тут мы видим конечный результат предшествующего процесса афинской истории, ведшего вообще к постепенному и, так сказать, всестороннему ограничению прав и значения архонтов. Вообще точнее было бы сказать, что вследствие реформы судебная власть от такого аристократического учреждения, как ареопаг, и от единичных сановников, архонтов, перешла в руки самого народа.
Гелиэе подлежала теперь масса дел, тем более что она являлась судом не только для афинских граждан, но и для союзников. И понятно, что для того чтобы она могла справляться с подавляющим количеством дел, подлежавших ее решению, необходимо было дать ей и соответствующую организацию.
Таким образом, если гелиэя в своих основах и возникла раньше, еще при Солоне, то только впоследствии получает она более определенную, полную и стройную организацию [96], с общим числом 6000 присяжных (считая 1000 запасных), с подразделением на 10 секций (дикастериев) по 500 членов в каждой, причем заседать могла и не целая секция и наоборот – в случае надобности несколько дикастериев могли соединяться в одно. Плата дикастам, введенная впервые Периклом, довершила эту организацию. Это была одна из замечательнейших попыток в истории организовать чисто народный суд [97]. Чтобы обеспечить беспристрастный, справедливый приговор со стороны судей, дикастов, принят был ряд мер. Возможность подкупа или какого бы то ни было запугивания устранялась уже большим числом судей. В V в. секции назначались на целый год, так что гелиаст знал заранее, в какой секции он будет заседать; но впоследствии, в IV в., секции определялись жребием лишь в самый день суда, так что никто из гелиастов не мог знать, в какую секцию он попадет и по какому делу явится судьей. Таким образом устранялась возможность какого-либо предварительного соглашения между присяжными и заинтересованными сторонами. Заседания гелиэи были публичны, что опять-таки должно было служить гарантией против различных злоупотреблений. Наконец, гелиастов должна была связывать и даваемая ими клятва: они клялись, что будут решать «согласно законам и постановлениям афинского народа и Совета 500», а в тех случаях, относительно которых закона нет, – по совести и разумению, без вражды и лицеприятия, клялись, что будут одинаково выслушивать как обвинителя, так и обвиняемого, и будут иметь в виду лишь предметы обвинения.
Но ограничить права ареопага, подавить его авторитет, освященный веками и преданиями, устранить его контролирующее влияние
